Татьяна Борисова – Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России (страница 20)
По делам своих имений дед Дмитриева был прекрасно осведомлен в законах о межевании, «а будучи богат, он никого не боялся и потому, при разговоре о делах, был гроза сызранских судей». Убогие познания в законах местных судей и их недостойное поведение мемуарист передавал в двух семейных анекдотах. В одном дед стыдил сызранского судью за то, что тот законы не читал: «Ох, пробовал читать, батюшка! – отвечал судья. – Ну и что же? – Хуже выходит!»
Вторая история о справедливом деде обличала хозяев продажных судей – сутяг-дворян, незаконно отсуживавших землю у малосильных соседей. Когда хитрый и корыстолюбивый дворянин Василий Борисович Бестужев попытался незаконно «оттянуть судом землицы» у деда Дмитриева, тот сделал публичное заявление. Когда в гостях зашла речь об их тяжбе, дед Дмитриев прямо сказал Бестужеву, что не даст ему отсудить свою землю, но готов переписать ее на Бестужева, если тот при всех признает, что тяжба незаконна. Жадный Бестужев после некоторых колебаний сделал это, и дед исполнил свое обещание. Далее Дмитриев с удовольствием описывал, что с тех пор сутяга Бестужев перестал существовать для деда. Даже когда Бестужев бывал в доме деда по случаю приезда его сына, с которым Бестужев вместе служил в гвардии, хозяин вообще с ним не разговаривал, намеренно игнорируя его.
Приведенная семейная история является свидетельством не только болезненного самолюбия богатого старика. Сам Дмитриев-внук видел в поступках деда проявление справедливости и чести, свойственных лучшим представителям дворянского сословия. Но есть в ней и ценное, не отрефлексированное Дмитриевым-внуком общее место: небогатые, не обладающие честью судьи, пусть даже и дворяне, не могли обеспечить правильный ход правосудия.
В целом в николаевское время отчетливо прослеживается тенденция романтизировать дворянство, которое в качестве морального авторитета и чести нации было способно деятельно участвовать в жизни страны. Свидетельство этому мы можем найти, например, в стихах графини Евдокии Ростопчиной. И в заметках А. С. Пушкина «О дворянстве» (1830) речь идет об особых правах российского дворянства – праве собственности и праве «частной свободы». Право «частной свободы» было следствием права собственности и поэтому накладывало некоторые обязательства. Пушкин считал, что, поскольку дворянство богато, оно может не трудиться, посвящая свое время защите народа. Но для этого дворянство обязано быть просвещенным и учиться «независимости, храбрости, благородству (чести вообще)». Признавая, что эти «качества природные», то есть принадлежат всем людям вне зависимости от социального статуса, Пушкин указывал на то, что «трудолюбивому классу» развивать их некогда247.
Непросвещенные, хоть и богатые дворяне – сутяга Бестужев, взявший продажных судей на содержание в Сызранском уезде, и изображенный Пушкиным в «Дубровском» помещик Троекуров – люди без чести, а потому они не могли стать защитниками народа. На их фоне декабристы пытались делом утверждать другую модель честной достойной службы, в том числе и на судейских должностях, совсем не престижных.
О новаторстве такого социального эксперимента говорит яркий эпизод из воспоминаний декабриста Пущина. Осуществляя собственным примером идейную программу перерождения государства, красавец аристократ Пущин сменил свой конно-артиллерийский мундир на гораздо более скромный мундир надворного судьи248. В нем в 1824 году на балу московского генерал-губернатора Голицына он танцевал с губернаторской дочерью. Увидев эту картину, московский «туз» князь Юсупов не смог скрыть своего изумления: «Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-то необыкновенное!»249 Обратим внимание на слово «кроется». Действительно, декабристы действовали с умыслом, и когда умысел проявился во время бунта, то «необыкновенные» танцы прекратились.
Яркий эпизод с танцем губернаторской дочери и надворного судьи наглядно показывает, что суд в николаевское время был местом, где достойным людям было находиться зазорно. Неслучайно в пьесе Аксакова рассуждающий о справедливости дворянский заседатель Жабин сетовал на то, что бумаги судебных дел написаны отвратительными почерками: это подчеркивало контраст его благородных намерений и дикости канцелярских судебных порядков. Общим местом было представление, что в суде правят канцелярские крючки и корыстные заседатели от сословий, решающие судьбы людей с возмутительной безответственностью. Именно ее Аксаков-драматург стремился показать, используя в своей пьесе важный лейтмотив: вся болтовня заседателей и их механическое подписывание приговоров проходят на фоне арестантов-крестьян, в течение целого дня ждущих решения своей судьбы.
Несправедливость суда над непривилегированными подданными
Любопытно, что в своих ревизорских отчетах 1844 года Аксаков не выделял сословную несправедливость приговоров суда как отдельную проблему. В отчетах сенатору Гагарину он концентрировался на систематическом пробуксовывании требований закона по нескольким направлениям, совпадавшим в земском и уездном судах:
• медленность;
• неправильная сдача в архив неоконченных дел;
• совершенное упущение некоторых дел и предписаний из виду;
• беспорядочность в производстве следствия;
• уклончивость в исполнении предписаний250.
Аксаков относил незаконные решения в отношении крестьян в то время к последней группе нарушений в работе судов – к уклонению судей от исполнения предписаний законов. Как предполагал бороться с ними ревизор – титулярный советник? В соответствии с миссией правоведов251 он видел свою роль не только в том, чтобы найти нарушения, но и в том, чтобы дать мощный импульс к их исправлению в будущем.
В работе с астраханскими чиновниками Аксаков разработал особую систему. Зафиксировав нарушения, ревизор требовал от чиновников деятельного исправления ошибок. Вот как в письме родным он подчеркивал воспитательный эффект своей системы: «Все замечания кладутся тут же карандашом, потом приводятся в порядок, и я делаю судье запросы, на которые он
В отчете он записывал, что «разъяснил» уездному судье Законы о состояниях – ту часть, в которой прописывалось, что помещики должны
обязываться подпискою в нечинении ищущим вольности побоев и наказаний без ведома Полицейского начальства.
Это разъяснение потребовалось потому, что в соответствии с интересами дворян в Астрахани не помещики, а сами ищущие вольности крестьяне облагались дополнительными требованиями. Не помещики подписывали гарантии в нечинении наказаний желающим выкупиться крестьянам, а крестьяне облагались дополнительными обязательствами. Помещики же безнаказанно их истязали, хотя по закону обязывались не только воздержаться от побоев, но и дать письменную подписку об этом. Аксаков удовлетворенно отмечал в отчете: «В следствие моих замечаний Судья уведомил меня о том, что в уездном суде сделано постановление о обязании помещиков подпискою»253.
Такое же нерадение проявляли уездный и земский суды в решении вопросов, касающихся нижних сословий вообще и инородцев в частности. С возмущением Аксаков писал о том, как на два года уже затянулось решение вопроса о судьбе девочки Прасковьи, прижитой крепостной крестьянкой с матросом Данилою Васильевым. Губернское правление прислало ее дело в Уездный суд, чтобы «сделать по этому предмету заключение: следует или Прасковью возвращать в помещичье владение, или оставить при отце?» Ревизор Аксаков указывал, что, пока уездный суд затягивает решение этого дела, закон не соблюдается – ведь матрос не подлежал гражданскому суду. Даже для его допроса по закону нужно было призвать депутата, «чего не сделано»254.
Смиренно ждущие приговора крестьяне в пьесе, как уже говорилось, присутствовали на заднем плане как незримые свидетели бесконечно попусту болтающих судей. Им уделили внимание только в заключительных явлениях пьесы. Уже когда судьи собрались ехать на светское мероприятие, в присутствие наконец вводят крестьян-арестантов. Они показаны Аксаковым преступниками поневоле – в драке они убили вора. Секретарь зачитывает, что они оправдывали себя тем, что «выведены были из терпения бездействием будто бы земской полиции и грозящим им разорением»255. Крестьянка с грудным ребенком обвинялась в том, что не донесла на них. Крестьян приговаривают к каторжным работам, а мать младенца – к поселению в Сибири. При этом другую крестьянку, которую уличили в воровстве, суд отпускает с формулировкой, принятой в дореформенном судопроизводстве: «оставить в сильном подозрении». Затем отдельно оглашается приговор крестьянину, обвиняемому в организации неповиновения помещику и «в неоднократной подаче незаконных просьб государю императору». Если предыдущие обвиняемые кланялись иконам после оглашения приговора, то «зачинщик неповиновения» объявляет, что хочет обжаловать приговор, но его уводят конвоиры. Как бы смягчая резкий эффект от его недовольства, секретарь поясняет: «Да-с, он, видно, не знал, что ему можно жаловаться только после наказания, уж из каторги…»256.