Татьяна Борисова – Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России (страница 13)

Магницкий выступил ярым противником законодательных новшеств, считая их отравленными чуждым духом языческого римского и церковного католического права. Он предлагал создать «истинно русское» уложение, основанное на традиционных началах права отцов, то есть «согласное с Православием, все приличное самодержавной власти, обычаям и духу народа нашего собственного»158. Для этого, так же как Н. М. Карамзин, он предлагал собрать и систематизировать действующее законодательство на основе особой национальной системы права. Не имея возможности участвовать в кодификационных работах, попечитель Казанского учебного округа пытался отстоять чистоту российского права во вверенной ему сфере. В начале 1820‑х годов в Казанском университете курс римского права был заменен на византийское право как более подобающий предмет для будущих российских юристов159.

Мятеж декабристов в 1825 году, Июльская революция во Франции 1830‑го и Польское восстание 1830–1831 годов показали, что разрушительные идеи все еще сильны. Легитимизм, который должен был гарантировать законное правление монархий, вошедших в Священный союз, оставался под угрозой опасных воззрений. Неудивительно, что после революции 1848 года последовала кампания против отвлеченных понятий иностранных теорий. Она была столь воинственной, что современники стали испытывать страх «заражения» вредным знанием, которое при этом нельзя было окончательно отринуть из‑за его принадлежности к европейской культурной традиции.

Студент Московской Духовной академии вспоминал, как работала антизападная пропаганда в журналах:

Раз, с одним из своих товарищей… читал я в Вестнике Европы и встретил там странный отзыв о Канте, Фихте, Шеллинге и других идеалистах: их раскритиковал какой-то, не помню, ученый, едва ли не профессор, и, назвав помешанными, засадил в Желтый дом, или – не хуже ли еще – в тюрьму, как больных заразительных. Сначала мы поверили критике… думая: в самом деле, не безумие ли, что мы чтим всякие немецкие бредни и силимся их проникнуть, пожалуй, и сам угодишь в дом сумасшедших160.

Как видим, подозрение к иностранному, от неправильного увлечения которым можно и пострадать, было вполне «в духе времени». Тем не менее образованные подданные настаивали на продолжении просвещения при условии правильного его направления, заданного новым ключевым словом – «положительное». Педагог И. М. Ястребцов161, удостоенный Демидовской премии Министерства народного просвещения, в 1832 года писал, что после ряда заблуждений дух времени изменился:

Но какой дух нынешнего времени? Моральный? Геройский? Философский? Нет, ищущий физического благосостояния. Его можно охарактеризовать словом: положительный. После разных опытов человечество увидело, что прежде всего надобно обеспечить материальное свое существование, что за сим обеспечением приходят, так сказать, сами собою все прочие улучшения162.

Для реализации просвещения в положительном смысле он предполагал три средства: «1. усиление промышленности машинами, 2. сообщение с разными краями света и народами, 3. утверждение обязанностей и прав каждого члена общества»163.

Как видим, в представлении заслуженного педагога права прочно увязывались с обязанностями. Ястребцов и другие общественные деятели николаевского царствия подчеркивали, что решающую роль в новом просвещении должны были взять на себя дворяне – главное сословие империи. Именно они, как учил Берк, чтобы не потерять свою власть, должны были озаботиться гармоничным – «умственным и гражданским» – развитием молодежи своего круга.

С этой точки зрения создание Императорского Училища правоведения, быстро ставшего популярным у дворян, стало реализацией «положительного» гражданского просвещения. Освобожденные от обязательной службы престолу образованные и благовоспитанные дворяне становились просветителями в деле утверждения российского «гражданского образа» правления, к которому вел план Сперанского.

«Положительные начала» и борьба с «неправдой»

Подведем итоги. Стремление обрести особое российское право, объединяющее множественные правовые порядки разных социальных групп и отдельных регионов в Российской империи, порождало две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, как мы видели на примере воспитания правоведов, появилась апелляция к «правде» как неотъемлемой национальной основе «гражданского образа законодательства» в России. Эта широкая категория морально-нравственного дискурса должна была наполнить значением ту схему легитимного морального правления, которую сформулировал Сперанский. Если с петровского времени четко проговаривалось, что «царь-законодавец» охраняет правду, то в николаевское время конкретизировалось, что вся империя, начиная с императора, должна управляться на началах закона и совести, созидая «царство правды».

Такая трансформация планировалась при помощи новых видимых атрибутов законности: Свода как воплощения национального законодательства и когорты «служителей правды» – правоведов. Они дополнили старый главный символ законности – петровское Зерцало закона, грозившее судьям наказанием за нарушения порядка, предусмотренного многочисленными указами и законами. Прежний порядок «исполнения» указов в духе военной дисциплины сменялся новыми идеями об особой «народной правде» русского законного порядка. Эти идеи подразумевали возможность творчески участвовать в уяснении «правды» русской жизни.

С другой стороны, проверенный временем отечественный закон, закрепленный в Своде, в руках верных «служителей правды» должен был стать оружием против идей о возможности радикального изменения порядка на основе естественного права. Российское, историческое и «положительное» противопоставлялось чужеродному и умозрительному.

Утверждение николаевской законности в 1830‑х годах должно было защитить самодержавный строй от популярных на Западе универсалистских требований юснатурализма. Важно понимать, что «царство правды» в России всегда предполагало противопоставление неправде – внешней и внутренней. Под внешней неправдой понимались иностранные идеи о разных институтах «публичного контракта», определяющего границы власти монарха и народа – будь то суд присяжных, представительство или конституция. Внутреннюю неправду видели в «кривде» недостойного правосудия далеких от престола подьячих. В итоге национальный правовой порядок противостоял двум неправдам: структуре европейского конституционного устройства и «безо́бразной» практике отечественных судов.

Вместе с тем, взяв курс на укрепление национальной правовой традиции, нельзя было не учитывать западные идеи легитимной власти, известные просвещенным подданным. При помощи Сперанского император сосредоточился на видимом «гражданском образе» правления по закону. Однако зафиксированный в Своде законов порядок максимально точного применения статей Свода к любому судебному делу, по сути, повторял требования петровского Зерцала. А это мало отличалось от прежней практики исполнения приказов согласно военному началу в управлении, которую критиковал Сперанский.

Продолжением именно такого начала было требование в случае неясности законов в Своде обращаться к вышестоящему начальству для разъяснения. Даже если неясности не было, судебные места повсеместно должны были свои приговоры подавать губернаторам и в случае их замечаний изменять свои решения. Все это делало самодержавную гражданскую законность потенциально очень уязвимой, о чем писал Сперанский в записке, с которой мы начинали эту главу:

Когда большая часть судных дел восходит к высшему правительству и решается его волею, тогда все судебное производство становится пустым образом и самая тень закона исчезает.

Когда средние и низшие правительственные места и лица лишены власти и доверия, тогда все управление сосредоточивается в одном высшем его степени, и тогда вся ответственность тяготеет на нем одном, не разделяясь на места, ему подчиненные.

Таким образом, и естественные, и случайные причины, все соединяются к одному: к неудовольствию, к ропоту, к желанию перемен; и желания сии не есть какой-то непостижимый дух времени, какая-то таинственная и прилипчивая зараза; они есть следствия причин – ясных, простых и положительных164.

Как видим, Сперанский полагал, что квалифицированным чиновникам на местах должно быть доверено самим принимать решения в соответствии с законом. Подозрительное отношение к ним и жесткие требования сверяться по всем спорным вопросам с центром требовалось оставить в прошлом. При этом Сперанский подчеркивал, что только приведением в порядок законодательства нельзя поднять престиж исполнения указов, необходимо также утвердить ценности «гражданского образа законодательства». Молодые дворяне из хороших семейств должны были своей службой повысить престиж суда, изменить прежней образ правления «приказами» и, как следствие, искоренить коррупцию и произвол. Между тем, будучи губернатором в Сибири, сам Сперанский часто вмешивался в работу судов и пересматривал их приговоры, видимо, из‑за отсутствия квалифицированных судейских кадров165.

Особый статус столичных «служителей правды» – правоведов складывался из нескольких составляющих. Помимо понимания привилегированного положения Училища и близости к трону, его выпускники воспринимали себя как новых лидеров дворянства. По сути, Училище правоведения создавало общероссийскую корпорацию специалистов-юристов гораздо более высокого статуса, чем те, кто имел отношение к суду и праву раньше. По мысли Сперанского, это было выгодно аппарату Верховной власти, перегруженному бесконечной перепиской с провинциальными чиновниками. Сановник откровенно писал, что главный враг практической реализации самодержавной законности – вовсе не якобинские идеи, а существующая невыстроенность отношений между разными уровнями власти и их взаимное недоверие и подспудная уверенность в недобросовестности. Это была давняя тенденция. Как показали исследования Д. О. Серова, в основе петровской политики в области правосудия лежало недоверие к чиновникам на местах, связанное с сомнениями в их компетентности. Модус недоверия, о котором напоминали угрозы наказания на Зерцале, заложил специфические формы судопроизводства – требования фиксации в журналах и книгах, необходимость утверждения низовых судебных решений высшими органами суда или администрации.