Татьяна Богданович – Холоп-ополченец [Книга 1] (страница 9)
Некоторые здоровались с Дорофеем и спрашивали, где ж его хозяйка и куда он перебирается.
— А вот иду наперед с братом уговориться, — отвечал Дорофей.
Михайла подталкивал Дорофея и шептал ему:
— Гляди, Дорофей Миныч, что народу-то в верхний город валит. А хлеба-то никто не везет. Примечаешь? Все тебе кланяться придут.
Дорофей радостно кивал ему и заговаривал со знакомыми.
— Тарас Родионыч, — сказал он, поравнявшись с огромным возом, на верхушке которого восседала необъятной толщины купчиха в атласной шубе и ковровой шали. — Ты бы Марфу-то Кузьминишну покрепче привязал. Тряско. Не ровен час сверзится, шубу перемарает.
— И не говори, Дорофей Миныч, все ей жалко покинуть, все с собой велит забирать, а на себя, почитай, три шубы надела, — свалится и не встанет.
— А тебе бы как? Все покинуть да и ладно. Чай, горбом наживали! — сердито закричала с возу купчиха. — Вы с Дорофеем Минычем пара. Вам бы лишь до кружала, а добро хоть пропадом пропадай.
Дорофей поскорей перегнал тяжелый воз и замешался в толпу.
В воротах толпа сгрудилась и не проходила. Под сводами кто-то вопил не своим голосом.
— Чего там? — кричали в толпе.
— Мужика, слышь, стрельцы схватили. Стащил чего. Бьют смертным боем.
Дброфей с Михайлой протискивались через толпу.
— Куда лезешь? По загривку хочешь? Гляди, и тебе попадет! — кричали им.
Но Михайла настойчиво продирался вперед, таща за собой Дорофея.
Под воротами двое стрельцов рвали из рук перепуганного мужика новый сермяжный зипун и кричали:
— Ведомо, скрал! Давай добром, страдник, не то самого в холодную сволокем!
— Ой, горюшко! — вопил мужик. — Ратуйте, православные. Зипун-то жалованный, боярина моего, Шереметева. Пусти! С его вотчины я. В город посылан. В дом его. Хошь Индринку спроси — доверенный его тут.
— Подь к лешему и с Индринкой да и с боярином с твоим, с Шереметевым! Не самое он нам дорог, хоть бы и боярин твой!
— Это кто ж боярина так честит? — спросил Михалка Дорофея.
— А то Баим, стрелецкий сотник. Ишь волю им дал воевода, Олексей Ондреич князь.
Стрельцы вырвали у мужика зипун и, избив его, прогнали пинками и пошли в город. Мужик с ревом бросился за ними. Но шедшие за ним мужики схватили его и не пускали, крича:
— Вот дурень! Ну куда ты? Ведь посадят, а то и вовсе убьют. Радуйся, что пустили.
— Ишь, Домна-то Терентьевна в город хочет, за стрельцами де не опасно, — сказал Дорофей. — Они еще допрежь мордвы пограбят.
— Идем скорей на Верхний базар, — торопил Михайла, — подьячего поищем.
Толпа медленно расходилась из-под ворот, давая дорогу телегам.
Дорофей с Михайлой вышли на базарную площадь.
Между рядами лавок, расталкивая покупателей, продирались лотошники, выкрикивая на разные голоса:
— Вот сбитень горячий, пьет приказный, пьет подьячий!
— Пироги подовые, пряженые, с яйцами, с сыром, с бараньим сердцем!
— Хороши калачи, горячие, крупичатые!
— Эй, купец, черева курячьи больно хороши!
Михайлу хватали за полы и совали в руки калачи.
— Пирог арзамасский, с рыбой астраханской!
— Эй, молодец, возьми калач, угости любезную! Эй, махни, не далече до Балахни!
В стороне безместные попы, оборванные, грязные, хватали за полы прохожих и предлагали требы — за деньгу панихиду отслужить, за две деньги младенца окрестить. В церкви дороже возьмут.
В конце ряда у прилавка сидел писец и что-то строчил. Мужик, наклонившись к его уху, старался перекричать гомон и галдеж толпы. Рядом стоял другой писец — в рваном кафтане, с висящей у пояса чернильницей и заткнутым за ухо гусиным пером.
Дорофей с Михайлой остановились около него, и Михайла объяснил, какое у них дело.
Подьячий сейчас же достал из-за пазухи сверток бумаги, загнул и оторвал от него небольшой листок и, присев на обрубок у прилавка, приготовился писать.
— Смотри, хорошо пиши, — сказал Дорофей, — чтоб он потом не отперся.
— Две деньги дашь, так напишу, что никуда не уйдет, хоть на Москве в Володимерскую четверть представь, дьяк его тотчас велит разыскать. И послухов не надо.
— Ну, пиши, коли так, все по ряду, как он мне 125 четвертей ржи продал по 155 денег за четверть.
Подьячий поднял голову.
— По 155 денег? Дорого дал, борода! 125 ноне цена.
— Ну, ну, пиши, знай, — перебил его Дорофей. — Он мне, может, такое слово сказал, что не жаль 30 денег лишку дать.
Дорофей засмеялся, и у Михайлы все лицо засветилось. «Чувствует, стало быть», подумал он про себя с радостью.
Подьячий окинул их любопытным взглядом и заскрипел пером по бумаге.
Через пять минут расписка была готова, Михайла поставил крест, и подьячий подписал за него: «Площадной подьячий города Нижнего Новаграда Юшка Плесунов руку приложил».
Дорофей велел еще раз прочитать ему все, вынул кошель, уплатил две деньги и, сложив вчетверо, уложил расписку в кошель.
На обратном пути Михайла купил в кожевенном ряду долгий кнут для Степки, и они торопливо пошли в обратный путь.
Вернувшись домой, Михайла велел обозчикам развязывать возы и таскать тяжелые кули в амбар. Сам он с Дорофеем стоял около и считал мешки. Мешков оказалось по счету верно — сто двадцать пять.
Теперь все дела были кончены, и можно было уезжать. Но когда Михайла велел запрягать, обозчики подняли настоящий бунт.
— Ты что это, Михалка! — кричал Савёлка, размахивая неравными по длине руками, из-за этого девки на селе браковали его. — Не люди мы, что ль! Чай, надо какие ни то гостинцы с городу девкам привезть.
— Бога побойся, Михалка! — бормотал Ерема, — хошь в собор Благовещенский зайтить, заступнице поклон положить.
Даже мрачный, ко всему равнодушный Нефёд, и тот возроптал.
— Нет такого положения, Михалка, чтоб в Новегороде алтына не выдать, — бурчал он.
Лычка хоть и поглядывал опасливо на Михайлу, а все-таки ворчал:
— Баба — однова́ дыхнуть! — на порог не пустит, коли без гостинцу.
Все напоминали, что и у Семейки такое заведение было, чтоб в Новегороде по алтыну да по две деньги вперед выдавать.
— Не жалей, Михайла Потапыч, алтына, — крикнул Невежка, — отдашь полтину! — Он протискался вперед и дружески похлопал Михалку по спине, ласково заглядывая ему в глаза.
Михайле и самому не очень хотелось выезжать под вечер с такими деньгами. Да и с Марфушей надеялся хоть словечком перемолвиться. Он еще немного поспорил, но когда и Дорофей стал уговаривать его переночевать еще ночку, он будто нехотя согласился и выдал обозчикам казны двести пятьдесят денег.
Повеселевшие обозчики забрали деньги и повалили гурьбой за ворота.
Но надежды Михайлы не сбылись. Домна весь вечер ворчала на Дорофея, что он не хочет перебираться в верх к Козьме Минычу. Марфуша рано ушла к себе в светелку, кивнув на прощанье Михайле. Степка рад был кнуту и по себе готов удружить Михайле. Он несколько раз выбегал в сени, возвращался, но от сестры ничего не передал.
Наконец, отужинав, хозяева собрались спать, и Михайле пришлось прямо итти на сеновал.