Татьяна Богатырева – Последний Ковчег (страница 16)

– Дочка старшего Советника, разве тебя не будет искать мать? – Старикан был явно настроен враждебно, но Елена то ли не хотела этого понимать, то ли – что более вероятно – твердо решила до старичка достучаться.

– К вам сюда нечасто заходят? – с искреннем сожалением поинтересовалась она. – А вот, кстати, очень зря. Если нам правильно о вас говорили, это место – вся наша память. Ну, память всего человечества.

Старик пробормотал что-то ругательное, но Елена не спешила сдаваться.

– Ты не мог бы включить свет вот там, в углу, а, Дуг? – Она перегнулась через стол и внимательно вглядывалась в старика. – А я вас знаю!

– Сомневаюсь, что мы встречались, девочка.

– Да нет же, точно знаю! Ну Дуг, ну что ты там копаешься. О боже!

Дуг аж подскочил, да и старик за столом тоже.

– Я знаю вас! Я много раз видела вас на фото! Вы – Ученый!

6

И корабль плывет

Иногда Олимпия думала о самоубийстве. Сыну и мужу она была не нужна, дочь – на какие бы страдания им ни пришлось ее обречь – не знала о ее существовании и проживала свою жизнь всего лишь десятком этажей ниже. Ей ничего не говорили, но она точно знала, что все идет не так, и желала только одного – чтобы это – то, что именно шло не так, – дошло до них как можно позднее. Так, чтобы ее дети успели состариться и умереть.

Двадцать лет подряд ее тошнило. То была надуманная, воображаемая, скорее внетелесная, чем телесная, тошнота – оттого, что она точно знала: она не стоит на земле, но плывет на Ковчеге, и волны, которых она не могла чувствовать физически – при таких-то размерах Корабля, – бесконечно ее укачивали. Она мало ела и еще меньше спала.

Вся ее жизнь сложилась неправильно: страшась потерь, принимая – как горько об этом думать теперь, задним числом – раз за разом неправильные решения, она умудрилась потерять все.

Как бы ни старалась она хотя бы выглядеть сильной, все всегда было по ней слишком хорошо видно, проступало, как на лакмусовой бумажке. Окружающим казалось, что она делает это нарочно, напоказ, разыгрывает из себя мученицу: так дамы в старинных романах страдали мигренью – непонятная болезнь, то ли есть, то ли нет, но постельный режим и темнота полагаются в таких случаях для унятия боли. От живой красоты ее, столь притягательной для мужа и для Капитана, не осталось и следа. Ей сочувствовали, ее не замечали или презирали. Чем больше она говорила себе, что еще не поздно что-то сделать, что-то изменить, тем быстрее шло время, и получалось, что теперь уже вот точно поздно. А потом она снова пыталась хоть что-нибудь изменить, и эти бесплодные усилия снова ни к чему не приводили.

Она очень боялась смерти и дальше горьких, наполненных ужасом мыслей о причинении себе какого бы то ни было серьезного вреда не уходила.

Ей нравилось смотреть на Фиону и на то, как та проводит время со своей дочерью. Эти милые, пасторальные иллюстрации той жизни, которой она сама себя лишила, или, если не говорить так категорично, жизни, которой она была лишена, не приносили ей облегчения, только усиливали ее внутреннее страдание. Но она находила облегчение в другом – в идее о том, что она добровольно, во искупление всего, что не решилась сделать и на чем настоять, себя наказывает.

Гек становился монстром, все больше похожим на отца. Юлий воспитывал его, как собаку, он никогда не бил ребенка, но то, что он делал с сыном, по мнению Олимпии, было гораздо хуже – он его дрессировал.

Сначала ей было слишком страшно заниматься сыном, она не знала, что ему сказать, а потом сделалось слишком поздно, теперь он бы не стал ее слушать.

Она стеснялась самого своего существования, бесконечно испытывая вину и стыд, ей было больно отравлять своим присутствием что бы то ни было, но, когда накатывало вот как сейчас, проще всего оказывалось быть рядом с Фионой. С сильной, решительной женщиной и матерью, которая на пару с ее, Олимпии, мужем фактически управляла этим проклятым Кораблем.

Она постучала в дверь знакомой за столькие годы дружбы каюты, внутри замигала лампочка. Фиона выглядела одновременно испуганной и отрешенной – она приняла успокоительное. К большому сожалению Олимпии, Елены дома не оказалось.

– У нас недавно закончилось собрание, – пояснила свое состояние Фиона.

Вспомнилось, как однажды она схватила Олимпию за руку и спросила, поддавшись порыву: «Как ты с ним живешь?» Тогда она только рассмеялась в ответ, хотя обеим стало несмешно. Они почти не смотрели, как кривляются комедианты, Елена была с ними, а сын – наказан, он оставался в каюте, и Олимпии не хватало мужества даже на то, чтобы хотя бы попытаться за него вступиться.

О собрании можно было ничего не спрашивать – Фиона все равно не расскажет. Так и приходится жить в постоянном неведении, но в твердом предчувствии. Даже безудержный страх или самую безутешную боль с ней отказываются делить.

От того, как она себя жалела, ей самой становилось еще хуже. Какой-то замкнутый круг! Надо попытаться поговорить на отвлеченные темы, расспросить о Елене, о Геке (Фиона знала ее сына много лучше, чем она сама, и дело тут было даже не в том, что они проводили вместе больше времени). Говорить о чем угодно, главное – урвать хоть немного покоя, ощущения безопасности и тепла этой каюты.

Пока она подбирала тему для разговора, в каюту ворвался ее сын – волосы дыбом, ссутулился, так и искрит от напряжения.

– Елена, я… о боже, простите, простите, Советник, я… Мам? Что ты здесь делаешь?

Он даже не попытался что-то ей объяснить, только заверил Советника, что все якобы было в порядке и повода для волнений у Советника нет, просто он разминулся где-то с Еленой, должно быть, от усталости забыл, где именно они должны были встретиться. Вот и ворвался в каюту.

Ее сын не умел врать, отцу не удалось его этому научить.

Фиона насторожилась, но заверила Гека, что Елена, насколько ей было известно, ушла проводить экскурсию на фермы и в сады какому-то мальчику, ее новому другу. По реакции Гека она пыталась понять, что ему об этом известно, но Гектор уже взял себя в руки и был непроницаем, как отец.

Раскланявшись, Гектор, едва скрывая нетерпение и спешку, выскочил из каюты и помчался на всех парах искать Елену… наверное. Она ничего не знала о сыне наверняка, кроме одного – она совершенно точно боялась его.

– Я думаю, нам пока еще рано волноваться, как считаешь? – тронула ее за плечо Фиона.

Спустившись в трюм, Гек не кинулся к Проверкам, как он думал это сделать вначале, – чем больше он пытался анализировать и рассуждать, тем сильнее начинал бояться, что в происходящем наверняка замешана Елена. Он проклинал себя за то, что, не вникнув толком в ситуацию и не вычислив, какое место в этой истории занимает Елена, сразу доложил обо всем отцу. Нельзя, нет, конечно, нельзя бездумно выполнять приказания, потому что они растут – кто знает, как это может отразиться на Елене?

Как она говорила? Король? Где его искать, этого Короля Ковчега? Гек бежал и на бегу напрягал память… Их учили, им говорили, это было связано с последним минувшим Восстанием. Тогда было предпринято яростное и неумелое провалившееся покушение на Капитана. Парень остался жив, а над женой надругались и казнили ее вместе с остальными. Так захотел Капитан, и ему пошли навстречу…

Гек остановился и мысленно дал себе затрещину, приказав успокоиться.

Его заставили переселиться вниз, того парня. И делать вид, что они продолжают сопротивление. Это было сто лет назад, он что, до сих пор жив? И неужели, неужели эта рвань может быть – о, об этом даже думать невыносимо, – может иметь какое-то отношение к Елене? Как он это все допустил? Проворонил!

Как только он заставил себя успокоиться, сразу стало ясно, что следует делать. Поймав проходящего мимо грязного вида парнишку, он процедил:

– Я из личной охраны командира Проверок. Передай Королю Ковчега. Я буду здесь его ждать – девчонка звала его по имени, она попала в беду. Он знает. Иди.

Оставалось только дождаться, когда неудавшийся революционер сам его найдет.

Ева изо всех сил старалась достучаться хоть до кого-нибудь наяву, но добилась только того, что из носа тонкой струйкой потекла кровь. Она размазала ее в темноте и постаралась не начать плакать. На большее ее не хватало.

Примерно в это же время Ученый, который теперь работал смотрителем архива, начал рассказывать своим единственным за долгие десять лет слушателям – Елене и Дугу – в каких-то ста метрах от привязанной к кушетке Саши; Лот судорожно искал солдата в форме Проверок, который так его ждал, что в какой-то момент совершенно забыл, что он уже почти взрослый, и отчаянно попытался последовать совету Религиозных, говоривших, что ни в коем случае нельзя думать о плохом, то есть в его случае – вообще постараться хотя бы пару минут не думать о том, что что-то может случиться с Сашей.

Корабль шел, дрейфовал в остывающем с каждым новым днем океане. А люди на Корабле бегали и ждали, просыпались или пытались заснуть, преследовали, убегали, переживали, плакали и смеялись.

Это не могло продолжаться вечно.

– Нам говорили правду, ответьте? О Капитане, об отплытии? – спросил Дуг.

– Правда правде рознь, умолчать о чем-то – это ведь тоже будет правда, – вздохнул старик.

– У меня к вам столько вопросов, столько всего, чего я не понимаю… Я даже не знаю, что именно мне спросить! – Он обернулся к Елене. – А, черт! Нам бы сюда Еву…