Татьяна Богатырева – Песнь вторая. О принцессе, сумраке и гитаре. (страница 34)

— Стоять! Отставить паруса! — вопль богато разодетого ирсидца, взбежавшего на мостик, перекрыл команду шкипера.

— Какого демона вы творите? — его ухоженная завитая борода гневно встопорщилась. — Вы что, собираетесь отдать мой груз каким-то ублюдкам? Да я вас! Да как вы! — купец задыхался от ярости. — Мы пустим на дно этих наглецов!

— Но, господин Шавур, нам не справиться с пиратами! Мы даже не можем попытаться уйти — у нас нет половины парусов! Если мы окажем сопротивление, они попросту потопят корабль!

— Молчать! Трус! Да у нас вдвое больше людей!

— Это простые матросы! Команда вымотана штормом. Да посмотрите же — они на ногах еле стоят! И вы хотите, чтобы они сражались против мидзаку? Мы все погибнем из-за вас! — шкипер ярился не хуже торговца. В стремлении сохранить собственную жизнь он, казалось, позабыл, что судно принадлежит вовсе не ему.

— Спусти… — крик шкипера прервался хрипом и бульканьем. Купец вытащил короткий клинок из горла мертвеца, брезгливо отшатнувшись от падающего на мостик тела. Боцман и двое матросов попятились в ужасе, увидав искаженное бешенством лицо.

— Трусы! Жалкие крысы! Испугались кучки голодранцев! — вид забрызганного кровью мужчины, вытирающего клинок об одежду мертвого шкипера, похоже, лишил боцмана остатков здравомыслия. — Что вылупились, отродье гиены? Грязь на палубе! Убрать, быстро!

Косясь на купца и вздрагивая, два матроса осторожно, бочком, приблизились к трупу и, ухватив его за голову и за ноги, оттащили к борту и скинули в воду.

— Эй, вы! — купец подошел к перилам, ограждающим мостик, и оглядел замерших ошарашенных матросов. — Готовьтесь к бою, канальи! Или вы такие же маменькины сынки, как этот мешок дерьма? — господин Шавур кивнул в сторону громкого всплеска, проводившего шкипера в последний путь. — Кто из вас хочет стать акульим кормом — вперед, за борт! Мне тут трусы не нужны! Ну? Кто готов сразиться и победить? Покажем островным ублюдкам, кто на море хозяин! Каждому, кто убьет пирата, три империала премии! Нет, пять!

— Ура! Покажем ублюдкам! — лишенные здравомыслящего руководства матросы поддержали свежеиспеченного командира нестройными криками. Обещание премии, превосходящей двухгодовой заработок любого из них, пересилило даже ужас перед пиратами. Только боцман, да ещё трое-четверо матросов постарше хмурились и качали неодобрительно головами. Остальные же, подбадриваемые командами с мостика, споро принялись готовить галеон к предстоящей схватке.

Наблюдая нерадостную картину с некоторого удаления — когда раздался крик вахтенного из «вороньего гнезда», он находился на носу корабля, — сиятельный шеен сохранял видимое спокойствие, но про себя ругался последними словами. На кретина купца, владельца судна, на идиота шкипера, позволившего себя убить в самый неподходящий момент, на ослов матросов, не соображающих, что только что подписали себе смертный приговор, на прихвостней Шаизы-Кса, не в добрый час затеявших нападение на купеческий корабль. На Великого Визиря, втравившего его в это предприятие, с каждым днем вызывающее у шеена Рустагира все меньше энтузиазма. На предписанную секретность и скрытность, сыгравшую с ним дурную шутку, когда он выбрал вместо островного торговца корабль, принадлежащий ирсидскому купцу. И на самого себя, не сумевшего достойно вывернуться из ситуации, не сулящей ничего, кроме неприятностей, о которых ежеминутно напоминали два предмета, подвешенные на груди. Тонкий, тщательно упакованный в водонепроницаемый сверток пергаментный свиток и изящное, украшенное изумрудами и бриллиантами колечко. Временами шенну казалось, что эти две вещи, даже не касаясь обнаженной кожи, прожигают его насквозь.

К несчастью, кроме наемного шкипера, на корабле оказался сам владелец судна, тот самый господин Шавур. Одним демонам известно, что за груз немыслимой ценности он вез. Если бы не его жадность и глупость — а как ещё можно назвать приказ принять бой с заведомо превосходящим противником? — шкипер сдался бы на милость Свободных Охотников и сохранил бы в целости и сам корабль, и жизни матросов. Но ирсидский купец то ли настолько трясся за собственный кошелек, то ли никогда не встречался с настоящими мидзаку и не верил историям бывалых моряков, то ли по каким-то причинам был уверен в том, что его лично Свободные Охотники не тронут — но вот о благополучии матросов он не думал совершенно точно. Может быть, он принял жадность за храбрость?

Зря, очень зря. Хоть маленькая и быстроходная охотничья утта несла команду вдвое меньшую, нежели торговый галеон, один Свободный Охотник стоил в бою четверых ирсидских матросов. С раннего детства воспитанные в суровых традициях Восхождения Карум, воины Полуденной Марки на голову превосходили и регулярные войска континента, и даже прекрасно обученных наемников. Конкуренцию им могли составить разве что убийцы из Гильдии Тени… но откуда на купеческом корабле взяться полумифическим Посвященным Хисса? В отличие от большинства соотечественников, твердо уверенных в неоспоримом превосходстве собственной военной школы, шеен Рустагир скрепя сердце признавал, что бывают на свете бойцы лучше мидзаку. Но сколько их, элитных воинов Гильдии Тени? Считанные десятки на всю Империю. А мидзаку — тысячи. Три века подготовки к неизбежной освободительной войне не прошли даром для Полуденной Марки. Пусть среди избранного народа после войны с Красными Драконами и не рождались маги, но зато каждый мальчик с Островов проходил полное обучение, следуя пути Восхождения. И каждый третий становился истинным мидзаку — не важно, шел он потом в рыбаки, гончары, торговцы или Свободные Охотники.

Но, что бы не двигало купцом, только что он подписал и себе, и своему судну вместе с командой смертный приговор.

Шеен не опасался, что соотечественники убьют или ограбят его. Все же знак принадлежности к Облачному Двору у любого, самого заматерелого пирата вызывал трепет и уважение к непререкаемой власти доверенных слуг Небеснорожденного Владетеля. Если, конечно, шеен не попадется кому-нибудь из разъяренных сопротивлением охотников под горячую руку в пылу сражения.

Переубеждать ослепленного мнимым численным превосходством купца шеен не стал, как и открывать собственную национальную принадлежность. Как и предлагать свои услуги в качестве ещё одного бойца. Иногда лучше выглядеть трусом, но остаться в живых и с честью выполнить поручение Небеснорожденного Владетеля, нежели погибнуть ради показной отваги. Да и было бы перед кем. Северные варвары все равно не способны оценить истинную красоту смерти.

И за разворачивающимися событиями Нимуе Рустагир следил в основном с капитанского мостика вместе с господином Шавуром, пославшим своих людей на смерть, но отсиживающемся в безопасном месте. Надежда ирсидца сохранить собственную драгоценную шкуру оказалась тщетной. Шеен собственноручно прирезал его, когда абордажная команда Свободных Охотников, закинув крючья на борт обреченного галеона, вступила в бой.

Хилл не смотрел на уходящих фрейлин, лишь краем сознания отметив, что их отношение к нему разительно переменилось. Не смотрел на стоящую рядом принцессу, кипящую злостью и болью. Он не хотел ни слышать никого, ни видеть — его ледяная броня рассыпалась в пыль, и снова отрешиться от окружающего мира не получалось. Хилл из последних сил пытался хотя бы разозлиться, но и это не выходило. Почему, вместо того, чтобы поставить вредную девчонку на место, заставить её прекратить унижать его, он оказался перед ней снова наг и беззащитен? Почему единственное, что он сейчас хочет — чтобы она перестала злиться и поцеловала его? Чтобы нежными, прохладными руками коснулась его пылающего лба, прогоняя горечь, утишая боль.

Шу не могла понять, как ей теперь поступить. Логика подсказывала, что Тигренка следует наказать — устроить ей такое! Кто бы мог подумать, что у него хватит наглости заявиться в дамское общество нагим, да ещё так откровенно всем продемонстрировать, что он любовник принцессы? Скандал обеспечен. Тут, как ни пытайся мягко и ненавязчиво успокоить девиц, без серьёзного вмешательства, типа частичного стирания памяти у каждой из фрейлин, и заодно у всех служанок, не обойтись. Принцессу останавливали отнюдь не этические соображения. Будь её воля, девицы уже забыли бы, как их зовут, не то что Тигренка. Но некоторые из них — дочери герцогов и графов — находились под защитой закона. И Рональд не упустит шанса прижать её на вопиющем нарушении, за которое её можно запросто приговорить к лишению магии и ссылке. Ох, Тигренок! Зачем ты так поступил? Шу казалось, что он более спокойно примет её игру с придворными дамами. Поймет, что это всего лишь шутка, отвлекающий маневр. Сегодня к вечеру Рональд и Ристана получат десять отчетов о произошедшем. Так не лучше ли было, чтобы они считали Тигренка обыкновенной игрушкой принцессы, дорогой, но не имеющей для неё особого значения? А после сегодняшнего утра… Хисс и тот не знает, что выйдет.

Но вот наказывать его у Шу рука не поднималась. За что? За его отчаяние? За его боль? Не достаточно ли? Она понимала его, и это было невыносимо. Принцесса старательно накручивала себя, чтобы разозлиться как следует и перестать чувствовать себя капризной избалованной гадостью. Получалось не очень. Особенно, когда Тигренок, не поднимая на неё глаз, встал напротив, ожидая.