Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 9)

Вот и теперь Терапевт стоял, переминаясь с ноги на ногу, на Яночку вовсе не смотрел. В зеркальных стеклах его очков отражалась только скукоженная рожица Волынки.

— Если станешь бить, пожалуюсь Станиславу, — загудел Волынка. — Вам, военным, нас, мирных бить не положено. Ты присягу давал, Данька! За нарушение присяги полагается расстрел на месте.

— Ты с ним спишь, что ли? — Терапевт метко сплюнул на истертую обувку Волынки. — Ну и как? Счастливо?

Он по-прежнему не смотрел на Яночку и напрасно.

— Та не с тобой же спать, сынок, — огрызнулась та. — Приблудился приживал перехожий, попользовался женщиной и сдриснул. Ясное дело — молодой.

— Я не сдриснул, а абстрагировался, — пояснил Терапевт. — Увеличил дистанцию. Потому что война…

— Да оставь ты его, Яна! — снова загудел Волынка. — Дожила до седых мудей, а ума нету! Я ж тебе говорил: дура ты! Зачем с молодым снастаешься? Пусть он и доктор, а толку-то шо? Ни совести, ни заработков!

Терапевт дернулся. Железо на его портупее звякнуло. Хирургические инструменты — зажимы разных модификаций и типоразмеров, ампутационный нож, скальпели, тракар — крепились на ременной портупее и позвякивали при каждом движении и сияли даже в пасмурную погоду.

— У тебя, шо ли, заработки? Где працуешь, кровосос невеликий? — зашипел он. — При бабе, штатный коханчик?.. Седые муди?..

Нижняя челюсть Косолапова ходила ходуном.

— Оставь его, Волынка! — сморщилась Яночка. — Не отвечай ему!

— Та за якие такие седые мудя он толкует? — не отставал Терапевт. — Шо вин знае? Шо бачив? Убью!

— Не убьешь! — Волынка завертелся, прикрывая голову руками, будто решил, что будет убит именно ударом по черепу.

— Та он к вам же в бригаду нанялся, — бросила Яночка. — Теперь такой же, как ты. Сам убийца.

Она, не попрощавшись, двинулась прочь по выщербленному асфальту тротуара. Волынка подался было следом, но далеко не ушел. Нет, Терапевт не стал бить его по голове. Саданул прикладом между лопаток, вышиб с асфальта в колючие кусты и там затоптал бы, если б не Вика.

— Оставь! Не надо! — Она ухватила Данилу за запястье.

— Та он хороший парень! — Яночка обернулась. Шагов с двадцати она на всю улицу выкрикивала похвалы бывшему любовнику. — Он тебе сгодится, Виктория! Тем более с мамкой его ладить больше не придется. Разнесло бомбой мою тещу! В хлам! В пыль!..

Яночка, по обыкновению, была нетрезва. Вика заволновалась, глянула в сторону БТР. Не слышит ли криков шальной бабы Стас? Впрочем, командир Землекопов не станет связываться с продавщицей из продовольственного ларька. Зачем она ему?

Волынка вывернулся из-под ног Терапевта и утек следом за Яночкой, а Вика вернулась к разгромленной «газели». Лисичанцы, подобно помойным котам, всё ещё копались в обгорелом мусоре, совсем недавно бывшим вполне пригодным к употреблению добром. Часть из них уже подалась ко вновь прибывшей фуре. Эти выстроились в покорную очередь. Иные продолжали ковыряться в теплом пепле.

Мужичонка с вилами мельком глянул на оружие, окинул взглядом саму Вику, на мгновение задержав недружелюбный взгляд на её темной косе, вольно змеившейся из-под края балаклавы.

— Нет того, чтобы ныне дивчата шелковы платья носили. Экая на тебе хламида!

Вика, левой рукой придерживая приклад автомата, правую подала старухе. Та ловко карабкалась наружу из руин «газели». Бабка приняла помощь, крепко вцепилась в рукавицу, не выпуская, однако, из рук тяжелую клетчатую сумку.

— Что набрала, бабка? — спросила Вика.

— Сардинки, масло постное, — отвечала старуха. — Картошка есть. Пожарим. Будем живы.

Наконец она встала на твердую землю. Сумку примостила между ног, сжала лодыжками, будто опасаясь за вновь обретенную добычу. Левую руку она держала в кармане пальтеца, словно оберегала кисть. Неужели тоже ранена? Вике не хотелось расспрашивать, а старухе хотелось уйти, но она почему-то не решалась, настороженно посматривая то на викино оружие, то на её переносье, остававшееся открытым в прорези балаклавы. Смотрела пристально, непрестанно сжимая и разжимая дряблую, покрытую старческими пятнами кисть правой руки. Сильно заношенную шапчонку-пирожок из некогда дорогого меха она обмотала шалью, из-за чего голова её казалась неестественно большой. Швы на стареньком, драповом пальто местами разошлись, пряди ватина выбились наружу. И лицо старухи, и её одежду, и обувь покрывали пятна копоти. От неё разило давно не мытым телом, солярой и перегаром. Вика поморщилась.

— Нет ли водки? — жалобно спросила старуха. — Порой бывает так страшно… Но выпьешь, и оно вроде ничего…

— Вы кто? — спросила Вика. — Откуда здесь эта «газель»? Зачем её подожгли? Кто её тушил? Кто стрелял в вас?

— Я?.. Зачем?.. — Старуха сначала оторопела, а потом принялась оправдываться. — Паспорт вот не прихватила. Анна Исаковна я, Косьяненко. Учительница. Бывшая. Русский язык и литература. Сейчас на пенсии. Внук в… С вашими он. А сын…

Лицо её дрогнуло.

Легкий удар в плечо. Вика обернулась. Терапевт протянул ей початую бутыль «Джим Бимма». Нацепил на нос зеркальные очки — весеннее солнышко жестоко, если зрачки неправильно реагируют на свет. Зато рука тверда.

— На. Стас увидит — отправит на губу, — буркнул Терапевт. — Пусть лучше они порадуются.

— Рука тверда и танки наши быстры, — проговорила Вика, забирая бутылку и, обернувшись к учительнице, добавила: — Пойдем, бабуля. Мы тебя проводим.

Она выдернула у старухи из-под ног сумку с провизией, сунула в неё подарок Терапевта. Старуха засеменила впереди. Непрестанно оборачиваясь, с настороженным интересом заглядывая Вике в лицо, она поведала об обстоятельствах гибели старшего сына. Вика в одной руке тащила клетчатую сумку, на сгибе другой покоился автомат. Терапевт шлепал следом. Этот всегда держит оружие наготове. Малейшее сомнение — начнет шмалять за милую душу, не выясняя — кто, откуда, зачем и почему возник на его пути. Бабка тарахтела без умолку:

— А за «газель» могу сказать так. С южной окраины приходит человек. Часто. Большой начальник. Свита у него… Между собой то на английском языке общаются, то на немецком. Бойко так чешут. Но сам начальник и по-русски хорошо говорит. А вот по-украински — не очень. Напрягается. Имя у него странное. И вроде наше, в Святцах такое есть. Но как-то у нас не принято так крестить младенцев. Да и какие нынче младенцы!.. А в этот раз они гуманитарку пригнали. А потом между собой ссориться начали. Бог весть из-за чего! Вот «газель» и загорелась. Да и люди…

Старуха сморгнула слезы.

— Та как зовут-то благодетеля, бабуля? — встрял Терапевт.

— Сильвестр, кажется.

— Красивый человек, большой, щедрый, косая сажень в плечах? — уточнила Вика.

— Да. Красивый. Точно!

— Шо, понравился, бабуля? На молодых пацанов потянуло? — осклабился Терапевт.

— Да он и не молодой. Старше вас, но младше меня. Вам, думаю, обоим в отцы сгодится.

— Сгодится… — угрюмо подтвердила Вика.

Она заметила знакомую, четырехскатную крышу. Папка называл этот дом «образцом молдавской архитектуры». Здесь проживало семейство Середенко — мачехина семья. Вика подошла вплотную к забору, поставила сумку на землю, поднялась на цыпочки. Эх, высока ограда, ничего не видно!

— Погоди! — Терапевт ударил ногой в калитку.

Сварной профиль, листы профнастила — настоящий музыкальный инструмент. Звонко поет и под градом осколков, и под ударами солдатского башмака.

— Погоди! Ты напугаешь их! — рыкнула Вика.

— Да шо там! — Терапевт налег плечом, калитка распахнулась, оба отскочили в сторону. Анна Исаковна схватила сумку у Вики из-под ног, завертела головой в поисках подходящего укрытия.

Вика не стала проходить в глубь двора, остановилась неподалеку от калитки, прижала к лицу оптический прицел, чтобы получше рассмотреть двор семьи Середенко. Вроде бы всё в порядке: дверь погреба заперта на висячий замок. Возле дверей в сени — стопка пустых, оцинкованных ведер. Остекление веранды цело. На корявой обнаженной кроне яблони никаких посторонних предметов. Двор перепахан ещё с осени. Черная, бугристая грязь как смерзлась в глубокие борозды, так и не оттаяла ещё…

Что-то розовеет посреди двора? Вика сделала шаг вперед, навела тубус прицела на странный предмет и… потеряла дыхание. Посреди давно опустевшего, грязного двора валялась длинноногое субтильное тельце в розовом, пышном наряде — кукла Барби. Вика сама купила её прошлым летом. Тогда же были приобретены и богатый гардероб из дюжины платьев, и мебель из белой, фигурной пластмассы. Всё это богатство Вика преподнесла в подарок младшей сестренке Шуратке на день рождения. Заплатила тогда за подарок все наличные деньги. Батька ругался, но недолго, а Галка…

Слезы брызнули из глаз. Предательские слезы.

— Шо? — В голосе Терапевта слышалось недоумение. — Та там нету никого! Дом порожний.

Он бодро обежал подворье. Мерзлая земля зазвенела под подошвами тяжелых ботинок. Попытался открыть дверь на веранду — крашенная голубой краской дверная ручка осталась в его ладони, дверь оказалась запертой. Остекление веранды печально задребезжало.

— Я полгода не была дома, — Вика опустила ствол к земле. — Шесть месяцев…

— Так забувай! Хто ж тебе не пускае?

Терапевт повернулся к ней, и Вика увидела своё залитое слезами лицо в зеркальных стеклах его очков. Куда спрятаться? Бежать к БТР? Но как же оставить старуху? Вот она, вошла во двор, смотрит на нее, пряча за нарочитым почтением жалость.