Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 53)

Женщина уставила на них прозрачные, серые глаза. Отто отвернулся, не в силах смотреть на ее замкнутое лицо. Разве она нежна и податлива? Разве она искренна? Странное существо без пола и без возраста. Лицо суровое, как у монахини-миноритки[71]. Разве это женщина?

– Последняя курица, – проговорила жена деда Серафима, протягивая им левую руку. Курица дернулась, завертела головой. – Вы к нам, господин? Муж в доме. Ушел, не хочет смотреть, как я курям головы рублю. Не любит.

Она положила курицу на деревянную, бурую от крови колоду. Короткий замах, глухой стук, и куриная голова упала на потемневший, истоптанный снег. Отто поморщился, заторопился к крыльцу.

– Нешто страшно смотреть? – усмехнулась Надежда. – Это доктору-то? Да еще такому?

Отто на миг показалось, будто она пьяна, но навстречу ему из дома вышел дед Серафим, выбежали, завертелись вокруг него девочки. Смелая Леночка дергала его за полы шинели.

– Последней курице хана, так-то оно! – весело щебетала она. – Бабушки сварят похлебку, и мы накормим больных бойцов! Пленных накормим. Мы – сестры милосердия!

Петрован смутился.

– Прошу в дом! – он ухватился большой ладонью за дверную ручку, распахнул дверь. – Herr Sturmbannführer erlauben Mädchen die Kranken im Krankenhaus zu besuchen. In pödagogischen Zwecken. Und wir möchten Sie darüber informieren, aber…[72]

– Mach dir keine Sorgen, liebe… es ist so schmerzhaften Tod… das… richtig, ich bin unendlich dankbar für alles, was…[73]

Проходя через темные сени, он тихо спросил Гашу:

– Похлиебькя… милоседие… Глафьирья, was[74] милозес… милосердце?

Александра Фоминична встретила их в горнице, заговорила с Отто ласково и настороженно. Отвечала на вопросы, тщательно подбирая слова. А Отто смотрел по сторонам: все те же кружева на окнах, тот же огонек под сумрачным ликом русской Богоматери, тот же печной дух, тот же молитвенный шепоток за печкой. Гаша куда-то скрылась, но хозяин дома находился при нем неотлучно, ловил каждое слово Александры Фоминичны, внимательно прислушиваясь к ее корявому немецкому.

– Frau lustig verzerrten Worte, – улыбался Отто. – Wahrscheinlich mein Russisch ist einfach lächerlich![75]

– Вы заберете Гашу… – Александра Фоминична перешла на русский язык так внезапно, что дед Серафим вздрогнул. – Да, доля ее незавидна, но все же она лучше, чем участь этих детей… которых вы…

Дед Серафим опустил тяжелую ладонь ей на плечо, и она умолкла. Внезапно потянуло холодом.

– Можете идти на двор. Более нечего страшиться. Закончила дело. Ощипала, разделала, часть на лед убрала, часть – на завтра детям да болявым… – жена Петрована хлопнула дверью. – Эх, остались петушок да две несушки. Нешто выживем, дед, до весны? А там глядишь…

Она осеклась, глянула на Отто, сняла с головы черный платок. Отто ожидал увидеть косу, длинную, змеистую, такую же, как у большинства здешних женщин. Но под черным платком оказался другой, белый. В белом обрамлении лицо Надежды сделалось похожим на подсвеченный лампадой сумрачный лик.

Из смежной комнаты выскочила Гаша. Настороженно огляделась, замерла.

– Глафьирья, нам пора… пора… писать отчет. Работа! – он развел руками.

– Да, потрудись еще, дочка, – Александра Фоминична устало присела под окно на лавку.

Жена Петрована размашисто перекрестилась на лик.

– Наказала нас за отступничество – и поделом нам, и хватит. Оставь хоть этих детей, пощади. Избавь их от лишних страданий. Пусть живут, пусть защитят твою землю, – Надежда говорила тихо, ни на кого не глядя, рассеянно переставляя с места на место горшки на печной полке.

– Аминь, – едва слышно прошелестело за печкой.

Надежда присела на корточки, раскрыла дверцу топки, пошуровала кочергой тлеющие угольки, подбросила кизяка, доглядела, как он занимается пламенем. Огонь в печи затрещал-загудел, а Отто почудилось, будто то воет последняя мартовская вьюга…

Отто, против обыкновения, полез на заднее сиденье и потянул за собой Гашу.

– Ягодка моя сочная, – бормотал он, целуя ее. – Прости, прости, что надолго оставил тебя, что не замечал. Мне горько, поверь, горько и странно видеть, как твоя семья на свои средства подкармливает моих… пациентов. Зачем? Они в надежных руках, они служат делу рейха, а рейх заботится о тех, кто служит ему.

Гаша кивнула.

– Разве ты нуждалась в чем-то, пока работала на меня? Разве хоть раз ты была голодна?

Она отрицательно помотала головой.

– Послушай, послушай… – он снова принялся целовать ее. – Мне внезапно стало страшно. Казалось бы, из-за чего? Ну не удалась первая серия опытов. С каждым ученым случается такое и с каждым врачом. Настанет лето, оживится фронт, откроются новые возможности… Но почему, почему так тоскливо?

Он слышал ее дыхание. Оно оставалось ровным, словно он и не расстегивал ее кофточку, словно и не ласкал грудь. Но губы ее отвечали на его поцелуи, но соски отвердели, но тело отзывалось на ласки.

– Я слышал о русской тоске… я слышал, что она настигает каждого, кто решится остаться здесь надолго, но я не думал, что будет еще и страшно… Если б не ты… спасительница… помощница… Ах, прости… Я слишком долго был один…

Он откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша, но снова ощущая прилив сил.

– Родини-ичек… – тихо проговорил он по-русски.

Она молчала.

– Я возмещу вам все затраты, – проговорил он. – Я добуду для вас и мяса, и крупы, и всего…

– Почему господин Отто снова говорит на немецком языке? – спросила Гаша внезапно. – Разве урока русского сегодня не будет?

– Хватит с меня уроков, – вздохнул Отто и осекся. Гаша сидела в уголке, чутко прислушиваясь к гулу автомобильного мотора, цепляясь за холодную дверную ручку всякий раз, когда машину подбрасывало на колдобине. Лицо ее казалось холодно-отрешенным, глаза пустыми. Только что раскрытая, распахнутая, задранная им одежда оказалась в полном порядке. Гаша смотрела в окно, вперед по ходу машины. Они уже миновали храмовую площадь и начали спуск по извилистой уличке по другую сторону холма. Рядом с колеей, по краю улицы была протоптана тропа. По этой тропе, оскальзываясь, хватаясь за колья плетня, шла Аврора.

– Мне лучше вернуться домой, господин Отто, – тихо проговорила Гаша и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь «кюбельвагена». Фекет притормозил, и она ловко выскочила наружу. Всецело занятый Авророй, Отто не видел, как Гаша убегала в мартовскую ночь.

Аврора так и не согласилась сесть в «кюбельваген», и Отто пришлось покинуть теплый салон и отдать усталое тело на произвол ночного ветерка. Он крепко сжал локоть невесты. Под длиннополой офицерской шинелью тело ее казалось невероятно твердым, неподатливым. Всю дорогу до двора Мрии-бобылихи она молчала. Отто смотрел на тлеющий огонек ее сигареты, вдыхал знакомый аромат русских папирос «Герцеговина Флор». Наконец, когда скрипнули знакомые воротца, Отто решился заговорить:

– Ты снова куришь…

– Я и не бросала. Просто тут удалось добыть… Кляйбер помог, позаботился…

Она снова затопала валяными сапогами, и доски крыльца отозвались ей печальным гулом. Под внимательным приглядом бобылихи она скользнула в горницу. Отто задержался.

– Как быть с баней-то? – спросила Мрия.

– Сожги, – отозвался Отто и добавил по-венгерски: – Эй, Фекет! Проследи, чтобы нас не беспокоили!

– Слушаю и повинуюсь, господин Отто! – ехидно отозвалась мартовская ночь.

Силы оставили Отто внезапно, и он еще долго бродил вокруг «кюбельвагена», до тех пор, пока Фекет не запросился на окраину села в гараж.

– Отпустите, доктор, – бормотал он. – Усами ручаюсь: в такую стынь никто вас не побеспокоит. Да и патрули шастают. Зибель сам не свой, озверел. Ребятам покоя не дает. Боится, сволочь, диверсантов…

– Не дерзи, Фекет! Придержи язык… – вяло возражал Отто.

– Боится диверсантов, – не унимался Фекет. – Боится партизан наш бесстрашный штурмбаннфюрер. А чего бояться в этой рабской стране? Забитый народ, заколоченные церкви, что ни дом – то вонючий клоповник. Дрянь и нищета. Разве что нашей уродливой хозяйки можно испугаться.

– Я тоже боюсь, Фекет… – едва слышно проговорил Отто. – Лишь глупцы или умалишенные не испытывают страха и тоски, оказавшись в этих местах…

Но Фекет не расслышал его слов, потому что громко хохотал.

Аврора сидела на кровати, скрестив обнаженные ноги. На ней не было никакой одежды, лишь его старый китель прикрывал ее плечи. Отто невольно залюбовался очертаниями ее полуобнаженной груди, плоским животом, гладкими бедрами. В свете свечи кожа Авроры шелковисто поблескивала. Его невеста читала письмо, по-детски шевеля губами. Автор письма не заботился об аккуратности почерка. Неровные строчки заползали на поля, норовили загнуться книзу, сбивались в кучу. Отто присмотрелся. На обороте листа, там, где оканчивалось письмо, стоял знакомый росчерк Бианки. Аврора читала сосредоточенно, часто облизывая губы кончиком языка. Прическа ее была в полном беспорядке, будто бы она только что поднялась ото сна. Может быть, действительно спала? Тогда почему не смяты подушки и постель застелена? Отто знал, что Аврора уже заметила его, стоящего в дверях, но делает вид, будто все еще одна. Она перевернула листок, дочитала текст на обороте, вздохнула, пошевелилась. Его старый китель немного сполз с ее плеча, совершенно обнажив правую грудь, темно-коричневый напряженный сосок. Рядом с ним, в уютной ложбинке, Отто рассмотрел медальон – квадратный образок, лик русской Мадонны на золотой фольге в обрамлении сиреневых и красных самоцветов.