Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 50)
Они шли по северной окраине города, по свободной от завалов улице. По обе стороны – ряды полуразрушенных домов. Дома низенькие, один-два этажа, сложены из красного кирпича, или саманные мазанки. Ни одного целого стекла в окнах, крыши провалены, стены почернели от копоти, осыпались под ударами снарядов. Ограды покосились или упали. Подобно ребрам гигантского, истлевшего животного, торчали обгорелые столбы оград. За оградами, в палисадниках, и вдоль тротуаров высились обугленные остовы тополей. Их кривые, черные силуэты были подобны кладбищенским монументам. Но проезжую часть улицы очистили – ровно настолько, чтобы мог беспрепятственно проехать танк или груженая машина. Времена от времени улицу перебегала крыса. Полчища трупоедов заполнили выжженные руины. Крысы сновали повсюду. Костя видел: Вовка кривится, но ничего, терпит, соблюдает секретность, бережет патроны. И ни одного живого человека. Ничье лицо не мелькнуло в окошке, ни единой случайно тени. Все будто вымерло.
Так они внимали кладбищенской тишине да крысиному писку, пока наконец Костя не услышал врага. Он одним прыжком нагнал Спирю, задвинул его в густую тень перекошенной ограды. Там, под съехавшей на сторону крышей, за высокими метелками лебеды, белела стена хаты. Они спрятались под скатом крыши, упали животами на битое стекло.
– Что? – едва слышно спросил Спиря.
– Три мотоцикла, не меньше. Слышишь?
Но прислушиваться не стало надобности. Мотоциклы выкатились на улицу один за другим. Промчались лихо, вскоре стрекот моторов сделался глуше, потом стих. Костя, осторожно раздвинув стебли лебеды, выглянул на улицу и тут же отскочил обратно.
– Что? – встревоженно спросил Спиря.
– Один идет сюда, – ответил Костя, отдавая ему карабин. – Уж мог бы и на улице помочиться, сука. Кроме крыс, здесь никого нет…
Немец выскочил на них, будто черт из табакерки. Узколицый, глазки в кучку, носик шильцем. То ли пьяненький, то ли приморенный, но смелый!
– Кыс, кыс, кыс! – позвал Костя.
– Wer ist da?[59] – был ответ.
– Кирдык, – усмехнулся Костя, молниеносным движением вонзая лезвие лопаты немчику под подбородок.
Труп положили аккуратно, под беленькой стеной, на битое стекло. Костя выбрал участок стены, хорошо видимый с улицы, подобрал с земли головешку, начертил на стене четыре символа: пятиконечную звезду, круг, квадрат и треугольник.
– Фролов прочтет…
Спиря сник.
– Ты чего?
– Им не дойти до реки. Так-то оно. Даже если б мы с тобой всю команду порешили, и далее им путь расчищали – все одно не дойти…
Восемьдесят шестой отдельный батальон принял последний бой во дворе полуразрушенной хаты, между курятником и овином…
Они молча бродили по двору, опознавая трупы. Не досчитались только Сидорова и двоих рядовых.
– Ушли… Трое ушли… – приговаривал Костя.
Фролов лежал ничком, уткнувшись красивым лицом в кровавую пыль. Две пули ранили его в левую часть спины, над сердцем и прошли навылет. Третья попала в висок. Оружия при Фролове не оказалось, так же как и документов. Политрук Велемир Хвостов также был убит выстрелом в висок.
– Я не могу… – Спиря поперхнулся, проглотил подступивший к горлу ком и снова заговорил: – Я не могу их так оставить… на съедение…
– Тогда давай хоронить, – отозвался Костя. – На той стороне за домами я видел подходящую воронку.
Они прятались среди руин не менее суток до тех пор, пока жажда не заставила их предпринять решительные действия.
– Надо выбираться к Дону, – сказал Спиря. – Даже если не встретим своих, там можно водицы сыскать, а если повезет, реку переплыть. Так-то оно!
Они еще раз проверили боеприпас. С патронами оказалось негусто: десять штук у Кости, два заряда для противотанкового ружья, одна обойма для пистолета да полудюжина гранат.
– Веди, – выдохнул Костя.
– Тут тебе не тайга! – улыбнулся Спиря. – Тем более выведу. Так-то оно.
Спиря ориентировался по солнцу, выбирал дорожки неторные, не ленился лезть через завалы, часто петлял, стараясь избежать встреч с немецкими патрулями. Порой приходилось прятаться. А как же без этого, если перед ними оказывалась колонна бронированных машин или взвод автоматчиков, пеших или на мотоциклах? Видели они и танки, утюжившие траками щебень…
Он потерял Вовку возле знакомой колокольни. Звонница, окруженная со всех сторон дымящимися, развороченными тяжелыми бомбами руинами, стояла незыблемым монументом. Чуть в отдалении виднелись обгорелые, с проваленными крышами, лишенные дверей и оконных переплетов кварталы обезлюдевших еще по осени домов. Они стояли рядами, вдоль сбегавших к Дону улиц, словно незахороненные мертвецы в безответной мольбе об упокоении, распахнувшие глотки дверных проемов.
Все пространство между звонницей и рекой было изрыто извилистыми ходами траншей. Тут и там виднелись воронки. Тяжелая бомба попала в одно из недавних захоронений, и дно его, и склоны были усеяны полуистлевшими останками. Дышать стало невозможно, и Костя кое-как замотал нижнюю часть лица марлевой салфеткой из индивидуального пакета.
Немецкий блиндаж у основания колокольни, очищенный от трупов и подновленный инженерным батальоном пятьдесят шестой армии, избежал прямых попаданий и манил изнемогших от усталости, жажды и зноя бойцов черной прохладой.
– Там есть вода, – проговорил Костя.
– Почем знаешь? – поинтересовался Вовка.
– Видел, как Лаптев заносил туда бидон, на случай, если…
Это решило дело. Жажда победила отвращение к замкнутым пространствам, Спиря полез в блиндаж.
Они от души напились попахивающей гнильцой воды. Смрад внутри блиндажа оказался еще чувствительней, чем снаружи, но они оба отчаянно устали и поддались тяжелой, беспокойной дреме. Костя проснулся как от толчка. Сколько он проспал? Несколько минут? Полчаса? Час? В узкую прорезь засвечивали красноватые лучи, значит, солнце еще не зашло. Костя следил за розовым, узким лучом. Сквозь дрему он видел парящие в нем пылинки. Луч рассекал темное пространство, упираясь в земляной пол. Там, в пятне света из плотно утоптанной пыли, выступал блестящий бочок какой-то посудины. Костя перекатился поближе. Он скреб сухую землю пальцами, но она не поддавалась. Тогда он извлек из-под обмотки нож. Дело пошло быстрее.
– На рыбную ловлю налаживаешься? – тихо спросил Спиря. – Червей надумал нарыть?
– Не-е-е, – скривился Костя. – Это церковная чаша. Похоже, золотая.
– Дароносица?
– Не иначе. Вот оно – богатство дяди Гоги.
Костя наконец извлек чашу из земли. Она оказалась полна колец и серег. Женские украшения из золота, с драгоценными камнями и без них были нанизаны на прочную бечевку и обернуты в тряпицу.
– Да-а-а, – Костя улыбнулся. – Старый ворюга всегда чуял золотишко, что твоя ищейка.
– Упокой Господи… – отозвался Спиря.
Они не услышали шагов снаружи, Костя слишком поздно услышал их голоса:
– Russischen Pop… im Bunker Gold begraben![60] – шепелявил услужливый тенорок.
– Gut! Keinen sicheren Ort auf der Erde als die deutschen Bunker! Dumm russischen Priester nicht alle so dumm, Dietrich![61] – отвечал ему горделивый баритон.
В дзот ввалились остроносый, разряженный в пух и прах шарфюрер и с ним какой-то громила. На миг Косте показалось, будто немцы не трезвы. Иначе, с чего бы вдруг такая беспечность?
Костя выстрелил, перезарядил и снова выстрелил. Он видел, как Спиря копошится на полу, подгребая под себя пистолет. Но немцев оказалось слишком много. Остроклювый шарфюрер и автоматчик пали при входе в дзот, но остальные толпились снаружи, и у них были гранаты. Первая звонко ударила в дароносицу и не взорвалась, зато вторая наполнила внутренность дзота свистом и дробным стукотом осколков.
Костя чувствовал боль в правой руке. Он слышал возню и тихие стоны. Он задыхался от пороховой вони. Он был жив! Отложив в сторону ставшую непомерно тяжелой винтовку, Костя попытался взять в правую руку обоюдоострый нож. Рука отказалась повиноваться, тело наполнила нестерпимая боль. Тогда он сжал нож в левой ладони. Ну что ж, сколько их там? Скольких надо еще убить, загрызть, уничтожить? Первый умер легко – нож вонзился ему под ключицу, повернулся раз-другой и беспрепятственно вышел наружу. У второго нож застрял между ребер. Костя силился выдернуть его, но противник оказался силен, продолжал сопротивляться, и Костя вцепился зубами в его лицо. После третьего он перестал вести счет убитым врагам. Он знал, что прорвется, и он прорвался.
Потом был бешеный бег. Летние созвездия кружились и хохотали у него над головой, а он бежал, оставляя на пыльных камнях кровавые следы, внезапно меняя направление бега, петляя. Боль и страх отстали от него вместе с преследователями, растаяли в знойном мареве летней ночи. Его терзала жажда. Тело, теряя влагу, требовало своего. Но дух, питаемый неукротимой жаждой жизни, не давал телу сдаться. Так продолжалось, пока его не привлек запах воды. В подворотне уцелевшего дома притаилась повозка, груженная оцинкованными флягами. Сонный фельдфебель в серой полевой униформе, разбуженный шелестом гравия, посветил ему фонарем в лицо. Костя убил его с блаженной улыбкой на губах. Потом, спрятав труп в густой тени подворотни, он напился и забрался под повозку. Сколько пролежал он так, в полузабытьи, зажав рану на плече грязной пятерней? Помнил ли он, как перевязывал руку, как снял с мертвого служаки заряженный карабин, паек и фляжку, как искал среди развалин подвал понадежнее, чтобы перевести дух? Сколько дней и ночей пролежал он в том подвале? Сколько времени прошло после того, как, почувствовав жар в теле, он принял решение покинуть убежище?