Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 38)

– У меня тоже… – напомнил Спиря.

– …Я их суну в щель, а вы лезьте в будку. Идет? Но только добро делим так: половину мне, а остальное как хотите.

– Да куда ж мы с золотом-то? – хихикал Спиря.

– Идет! – коротко ответил Костя.

Они подобрались к дзоту, как договаривались, с разных сторон. Спиря встал во весь рост, прижимаясь спиной к перекошенной разрывами стене рядом с входом. Костя залег за кучей обгорелых бревен прямо напротив него. Костю терзали сомнения. Он помнил, как долбили по дзоту снаряды, как подпрыгивала злополучная бетонная будка. Невозможно и вообразить, что после такого обстрела внутри мог остаться хоть один человек, способный вести огонь из пулемета. Может, мертвецы восстали? Костя на всякий случай перекрестился. Он рассматривал цементную будку. Дзот перекосило. В то место, где полагалось бы быть входу, взрывами навалило гору земли, перемешанной с битым кирпичом. Открытым оставался лишь узкий лаз. Костя был уверен, что сможет пролезть, а Спиря – никак. Слишком уж широкие у сибиряка плечи, не успел еще отощать на фронтовом пайке. Костя как зачарованный смотрел в черную дыру лаза, но не мог различить ничего. Спиря замер, словно изваяние. Дзот молчал.

Где же отважный золотоискатель? Где Телячье Ухо? Собрал у них гранаты, собрался в щель амбразуры совать – и нет его, пропал. Костя положил перед собой карабин и вытащил из-под ремня саперную лопатку. Казалось, время застыло. Внезапно внутренность дзота озарилась яркой вспышкой. Внутри что-то глухо ухнуло, потом застрекотало – в стены дзота ударили осколки.

– Держи лаз на прицеле! – прошептал Костя, стягивая ватник.

В нос ударила отвратительная вонь, и Костя с полминуты приходил в себя, стараясь не отпустить помутившийся рассудок в небытие. Он ухнулся животом во что-то липкое, влажно растекающееся, пахнущее кровью и калом. Костя полз на четвереньках в кромешной темноте. В коленки больно впивались стреляные гильзы. У дзота не было ни пола, ни углов, пространство его казалось бесконечным, будто преисподняя. Но там, в зловонной глубине, еще жил человек. Обезумевший от страха и злобы, готовый сражаться враг. Костя сел на корточки с саперной лопаткой наготове. Справа от него в узкую прорезь амбразуры вливалась ночь, там, под бетонным боком дзота, копошился Телячье Ухо. Костя чуял, как старый вор заглядывает в амбразуру, силясь рассмотреть его во мраке.

«Только б у него кончились гранаты. Только б не надумал сунуть еще одну», – думал Костя, стараясь точно угадать место расположения врага.

– Ты там, Длинный? – послышалось из амбразуры.

– И не один! – ответил Костя.

Он метнулся к задней стенке дзота. Там, заслышав их голоса, шевельнулась смутная тень. Костя наносил удары лопатой наотмашь, как его учил Кровинушка. Он чуял, как остро отточенное лезвие кромсает и без того истерзанную плоть врага, чуял, как ненависть умирает в противнике, вытесняемая смертной тоской. Костя теперь видел его, будто при свете ясного дня. Высокий, сутулый, не первой молодости человек с тяжелым, костистым лицом. Очень уж он не хотел умирать, потому и оставался в живых до сих пор. Костя наступал на противника, стараясь нанести удар по горлу. Но противник был с ним не согласен. Он поднял руки, выронив в темноту большой обоюдоострый кинжал.

– Erbarme! Ich gebe auf![35] – сказал он.

– Luft auf! Schneller![36] – скомандовал Костя. – Sie gehen können?[37]

И они стали пробираться к выходу. Под пасмурным ночным небом их приветствовал Телячье Ухо.

– Это что за падаль? – он указал на немца. – А где золото?

– Наверное, там, – Костя указал лопаткой себе за спину. – Погоди, дядя Гога, дай надышаться.

Он судорожно втягивал ноздрями пропитанный гнилостными ароматами Дона ночной воздух, а Телячье Ухо уже поглотило чрево дзота. Граната звонко ударила по цементной крыше. Костя пригнулся, почти присел. Выронив из рук саперную лопатку, он зачем-то прикрыл руками голову. Но взрыва не последовало. Немец по-прежнему лежал у его ног неподвижно, словно испустил дух. Костя считал про себя до десяти, потом начал снова и досчитал до пятнадцати, а взрыва все не было.

– О чем заскучал, Длинный? – услышал он голос Телячьего Уха. – Там в коробчонке шесть жмуров. А на колокольне, сука, все еще живой. Гранаты мечет, гнида.

Костя обернулся. Телячье Ухо стоял перед ним, держа в руках взведенную немецкую гранату.

– Дядя Гога!

– Эх, не добросить до звонницы… А где же Вован? Где этот лох лесной со своей берданью? Надо ж последнюю тварь снять. Эх, пропало мое золотишко!

И Костя услышал жалостливый всхлип.

– Они небось мое золото на верхотуру втащили, и теперь там этот прыщ наслаждается!

– Дядя Гога, брось гранату!

– Мое добро достанется фашисту?

Телячье Ухо обернулся. В темноте белела стена храмовой колокольни. Костя видел исковерканную осколками, повисшую на одной петле деревянную дверь.

– Брось гранату, говорю! – повторил Костя.

Но Телячье Ухо уже лез через гору щебня к входу в звонницу. Вот он скрылся за дверью. Костя снова принялся считать и, не досчитав до десяти, подобрал с земли лопатку, поднял за шкирку пленного. Тот оказался легок, словно вовсе и не было в нем ни мяса, ни костей, а одна лишь ненависть и жажда. Жажда жить любой ценой.

– Эй, Вовка! – позвал он тихо. – Отзовись!

– Тут я, – ответила темнота. – Держу его на прицеле, не волнуйся.

Колокольня над их головами взорвалась яркими огнями.

– Ишь ты! – усмехнулся Костя. – В столице такие фейерверки по праздникам бывают.

– Да уж, – отозвался Спиря. – Нынче праздник так уж праздник. Может, пулю ему, а?

Они волокли немца бережно, подхватив с обеих сторон под мышки. Тот, казалось, был без сознания, голова его безвольно моталась из стороны в сторону. Вспышки огней на колокольне освещали его запачканный свежей кровью мундир, «иконостас» на груди. Волосы на его обнаженной голове слиплись от запекшейся крови, но обмякшее тело все еще жило.

– Живой он, Вовка! – возразил Костя. – Доставим подарок нашим командирам. Пусть они его расстреляют.

На колокольне снова что-то ухнуло, снова окрестности озарились яркими вспышками разрывов.

– Что они там творят? – изумлялся Спиря.

– У снайпера патроны кончились, и он палит в дядю Гогу сигнальными ракетами, – нехотя ответил Костя.

– Может, бросим фрица – и на выручку?

– Дядя Гога решил пасть смертью храбрых. Ему война ни к чему, – Костя последним усилием перевалил тело пленного через бруствер траншеи. – Так-то оно, Вовка, – сказал он и спрыгнул вниз, в теплые объятия Сан Саныча.

Косте не хотелось просыпаться. Он сквозь дрему слышал голоса товарищей и звон котелков. Он чуял аромат горячей перловки, но даже голод в то утро оказался не способен извлечь его из-под покрова шинели, из теплой уединенности утренней дремы. Он чуть отодвинул суконную полу, чтобы иметь возможность видеть товарищей, и обрадовался. Он радовался пасмурности утра. Над берегами Дона по-прежнему висела туманная дымка, и Костя был уверен, что налетов не будет. Он радовался металлическому шуму, доносившемуся со стороны моста, – там ремонтные работы шли полным ходом. Его радовал Спиря, яростно отстаивавший у старшины Костину добавочную порцию перловки. Он слышал тихие голоса командиров, видел потертую, латаную кожанку Ливерпуля, вслушивался в тихую, странную речь сержанта-связиста. Видел он и строгое лицо старлея Сидорова. Эх, видно, устал командир, осунулся до синевы. Но держится по-прежнему прямо, молодцом. Пленник тоже обретался где-то рядом, но Костя его не видел и не слышал. Зато зануда Пимен был тут как тут – со свежевычищенной винтовкой и грязной харей. Костя слышал и странные звуки, как будто кто-то долбил тупым предметом по деревянной колоде. Долбил упорно, монотонно, настойчиво.

– Сделаем дело и надо закопать, – тихо сказал Сан Саныч. – И знак какой-нибудь соорудить.

– По знаку могилу опознают за мое-мое, – возразил Ливерпуль. – Опознают и надругаются.

– Отставить упаднические настроения! – голос стралея сделался твердым. – Немцы сюда не вернутся. Фронт севернее, в десять километрах. Всех собрали?

– Да, все они там, в воронке. Как раз места хватило. И чудак Кривошеев тоже…

– Ангел небесный сверзился с небес, дабы явить нам Господнюю милость, – Пимен говорил монотонно, отчетливо выговаривая каждое слово. – Я видел, как пало небесное пламя, как вознес его на вершину Божьего храма последний из людей, как выжег его очистительным жаром сатанинскую скверну!

– Так пало пламя-то или Телячье Ухо его вознес? – Костя вздохнул под шинелью.

– Я в пленного стрелять не стану, – услышал Костя голос Спири. – Не могу я стрелять в безоружного человека.

Вдруг стало холодно и мучительно захотелось есть. Но Костя решил потерпеть – подождать, послушать разговоры.

– Я сам родом из Одессы, – печально произнес Ливерпуль. – Верьте слову, это прекрасный город. Надеюсь, его не постигнет участь Ростова… Я боюсь и ненавижу немцев. Сестра моей мамы и ее дети… Они оставались в Житомире… Хочу верить, но как же осмелиться? Если гетто, если холокост… Дай-ка мне винтовку, дружок.

И Пимен, подал ему винтовку с примкнутым штыком. Тяжело опираясь на приклад, Ливерпуль поднялся.

– Ты что задумал, Менахем? – грозно спросил его Сан Саныч.

– Ничего, – кротко ответил Ливерпуль. – Задумал ты, а я сделаю это. Просто выполню твой приказ.