Татьяна Беспалова – Мосты в бессмертие (страница 15)

– Да тут и пешком можно дойти, – храбрился он. – По стерне веселей шагается, нежели по эдакой-то грязи.

– И не вздумайте! – рявкнул Зибель. Штурмбаннфюрер расположился на заднем сиденье, рядом с Отто, и руководил действиями своих подчиненных через опущенное окно. – Вы плохо вооружены и чрезвычайно беспечны! Я запрещаю вам, слышите? Запрещаю покидать Горькую Воду без соответствующего сопровождения.

Их «мерседес» снова, в который уже раз, выбрался из вязкой грязи. Чрезвычайно довольный собой и своей «Лейкой» Эдуард вскочил на свободное место рядом с водителем, Зибель поднял стекло и продолжил нотации:

– Неблагодарная работа у интендантской службы! Наладить мало-мальски сносную жизнь в таких местах, среди… Эх, забыл, как это по-русски… – проговорил Зибель. – Проклятый язык! Шипящие звуки! Поистине змеиное коварство! Не завидую вам, господин Кун. Найти помощников в такой среде… На пять человек местных требуется хоть один из моих парней с автоматом и полным магазином патронов для поддержания порядка.

– Не следует приниматься за дело, не веря в удачу, – примирительно заметил Отто. – Следом за мной прибудут двое хороших врачей – патологоанатом и инфекционист – специалист по гнойным инфекциям. Общими силами, я надеюсь…

– Вот именно! – прервал его Зибель. – Общими силами! Вашими и моих ребят!

Эдуард задорно рассмеялся.

– Я буду помогать, господин Кун! У меня задание редакции: объехать окрестные селения, собрать материал о зверствах большевиков. Может быть, и я пригожусь для вашего гуманного дела. Вы ведь рассчитывали на добровольцев, волонтеров, не так ли? Я доставлю их вам!

– Чему ты радуешься? – Зибель внезапно перешел на «ты». – Надеешься своей храбростью напугать смерть?

– Смерть – естественное завершение жизни, – беззаботная улыбка Эдуарда сияла в зеркале заднего вида. – Вам ли, истинному поклоннику творчества мейстерзингеров, не знать этого?

– Хочешь поиграть с судьбой? – проговорил Зибель. Впервые за все время их пути к Горькой Воде штурмбаннфюрер обнажил голову. Череп его оказался безукоризненно гладким – ни единого волоска, лицо продолговатым. Высокий лоб от виска к виску пересекали глубокие складки.

Эдуард усмехнулся.

– Когда придет старуха с косой, а она скоро тебя настигнет, – продолжил Зибель, – найди в себе силы принять ее достойно. Не струсь. Продай ее русским подороже. Скоро, скоро ты увидишь, как они сражаются. Постарайся перенять лучшее, не стесняясь запятнать хваленую арийскую цивилизованность патиной варварских привычек.

В Горькой Воде Вильгельм Патаки приставил к Отто увальня Урбана Фекета.

– Ефрейтор Фекет! – произнес вислоусый мадьяр с короткими, под крутобокого крестьянского конягу закрученными ногами.

– Из каких мест? – коротко осведомился Отто.

– Из Ерчи, – рапортовал Фекет.

– Почти земляки, – вздохнул Отто.

– Я умею готовить, – заверил его Фекет. – Перкельт, паприкаш, ну и гуляш[22], конечно. Что господин пожелает. Говядина в этих местах пока водится.

Фекет засмеялся, являя миру крупные, белые зубы.

– Ты познакомился с местным населением, Фекет?

– А то как же? Милые люди. Пашут землю, сажают на огороде горох и прочие овощи. Тут все почти как у нас. И абрикосовые деревья растут в садах.

– Мне нужны помощники, Фекет.

– Слушаю, господин! Завтра местный староста будет у вас.

Утром пришел сельский староста, смурной, огромный, седобородый, в длиннополом тулупе и высокой казацкой шапке. На пороге кабинета он снял шапку, явив взору Отто лихо завитый, белый чуб, поклонился низко, но с достоинством, представился:

– Серафим Феофанович Петрован.

Неугомонный Эдуард ответил ему столь же глубоким, ироническим поклоном, спросил коротко:

– Вы говорите по-немецки или нужен… толмач? Которое из трех слов является твоей фамилией?

Слово «толмач» Эдуард произнес на русском языке, забавно коверкая и ухмыляясь.

– Нет, господин, переводчик мне не нужен. Фамилия моя – Петрован, – староста произносил немецкие слова чисто, почти без акцента, но очень уж медленно. – Немецкой речью я владею, но пишу плохо.

– Учил? – не унимался Эдуард.

– В плену прожил долго, – спокойно отвечал старик. – С девятьсот шестнадцатого по девятьсот восемнадцатый год…

– Погоди, дружище, – Отто поднялся, вышел из-за стола, положил ладонь Эдуарду на плечо. – Подчиненные передали мне, что вы можете помочь. Нужны люди, знающие немецкий язык и готовые к черной работе.

– Есть такие люди, – отвечал старик.

– Знание языка, по моим понятиям, подразумевает ведение записей под мою диктовку. Наверное, в вашем селе нам будет затруднительно найти таких…

– Я привел племянницу. Она может и писать, и говорить на вашем языке, господин… – ответил староста.

– Полковник медицинской службы второго Венгерского корпуса, – Отто старался произносить слова отчетливо. – Мне необходимо удостовериться. Вашей племяннице предстоит сдать экзамен.

Старик снова поклонился. Привели девушку. Крупная, с прямыми плечами и спиной, она высоко держала подбородок. Длинные светло-русые ее волосы были заплетены в две тугие косы. На болезненно-бледном, усталом лице розовым бутоном алел рот, глаза были влажны, зрачки расширены, она всеми силами старалась скрыть снедавший ее страх, и это ей неплохо удавалось. Девушка села на предложенный стул, одернув простую опрятную юбку.

– Я не знаю, чему вас учили, фройляйн? – спросил Отто на немецком языке.

– Петрован, Глафира Петрован, – проговорил старик и добавил, обращаясь к девушке по-русски: – Ну что же ты, Гаша?

– Я читала «Ифигению в Тавриде» и книгу песен «Анетта», «Оду к радости»[23]. Больше ничего не смогла найти из веймарских классиков на языке оригинала, – она говорила тихо, медленно, старательно подбирая слова, и ни разу не ошиблась.

– О, дикая страна! – Эдуард всплеснул руками.

Отто диктовал ей статьи из учебника по биологии, а она писала, забавно выставив наружу кончик розового языка. Писала аккуратно, изящно наклоняя буквы вправо. Отто смотрел на серебряную сережку с изящно ограненным аметистом – словно сиреневая звездочка примостилась отдохнуть на нежной девичьей мочке, под светлым завитком. От нее пахло березовым дымом и пропаренной, гречневой крупой.

– Вы приняты на службу в госпиталь, – сказал Отто. – Подойдите к обер-интенданту. Он выдаст вам униформу и паек, а в конце месяца получите жалованье.

Он снова увидел ее на следующий день, когда с железнодорожной станции прибыл груз с оборудованием. Одетая в белый халат и бахилы, она раскладывала по шкафчикам чашки Петри, отмеривала цилиндром и разводила в ведре дезинфекционное средство. Работала споро, уверенно, так, словно выполняла простую лаборантскую работу не впервые. Отто застыл в дверях лаборантской, наблюдая за ее движениями. Выверенные, точные, экономные. В ее крупном теле таилась огромная сила. Вот она наклонилась к деревянному ящику. Между досок выступали желтые завитки древесной стружки. На боку, на этикетке надпись на немецком языке: «Лабораторная посуда». Крышка ящика заколочена гвоздями. Девушка смотрит по сторонам, что-то ищет взглядом. Ей нужен гвоздодер. Вот она берет в руки инструмент из кованого металла, орудует им. Крышка отваливается в сторону, скалясь искривленными ножками гвоздей.

– Ловко, – бросает Отто.

Она оборачивается, щеки ее розовеют, в глазах появляется влажный блеск. Гвоздодер с металлическим стуком падает ей под ноги. Она смущается, щеки ее становятся пунцовыми.

– Русские девушки в таком юном возрасте читают Шиллера и Гёте? – Отто улыбнулся.

– Не все… – она заметно смутилась, отвернула лицо. Для работы она забрала косы под цветастый платок с бахромой. Такие платки носят женщины в этих краях, а у нее платок был белый с большими бордовыми и розовыми цветами.

– Разве обер-интендант не выдал вам специальную шапочку?

– Прошу прощения, господин Кун, – голос ее срывается. Она принимается развязывать платок, косы змеятся по ее плечам и, о чудо, он видит у нее в волосах атласные синие ленты.

– Синие глаза, синие ленты, алые губы, розовые ланиты, – Отто слышит собственный голос словно со стороны. – О, Россия! Синее и алое на белом!

А девушка между тем достает из кармашка шапочку из белой саржи с красным крестом и длинными тесемками. Она старательно заправляет косы под шапочку, но русые змеи, перевитые синими лентами, не умещаются под ней.

– Ах, вот в чем дело! – смеется Отто.

– Я укорочу косы, – обещает она.

Глаза ее влажно сверкают. Что с ней? Она напугана или возбуждена?

– Это недоработка обер-интенданта, фройляйн! Оставьте все как есть. Оставьте ваш чудесный платок.

Вот он, повод подойти ближе. И Отто приближается к девушке, отбирает у нее белую шапочку с тесемками, поднимает с пола цветастый платок.

– Я знаю, как это делают венгерские женщины, – произносит Отто. – Моя бабушка была простой крестьянкой, и она носила платок вот так…

Он снова слышит ее запах, но теперь дело подпорчено карболкой. Ах этот березовый дым и пропаренная гречиха! Ароматы России!

– Я пробыл в России совсем недолго, но успел полюбить эту страну.

– Эти места похожи на вашу родину, господин?

– Отто…

– Господин Отто.

– Хорошо, пусть так. Эти места не похожи на мою родину, но они полны очарования. Они пленительны. Вы не находите?