Татьяна Беспалова – Форт Далангез (страница 4)
Сцена получилась вполне патетической, и я отступил, довольный собой.
Адамчик пару раз сморгнул, облизал губы, покривился и молвил преувеличенно обиженным тоном:
— Твоё презрение к нашему купеческому сословию мне известно, дядя.
— Деловых людей уважаю, вот только…
— Господь мой всемогущий! О чём ты, дядюшка?
— Слишком уж ты деловой. И каким образом при такой своей известности ты вручишь мои козыри Камилю-паше? Молод, красив, богат. Поставщик Императорского двора и Русской армии. А ну как турки усомнятся в подлинности подкинутых тобой козырей?
— Я и с турками приторговываю.
— Ой ли? И не боится шея ятагана?
— Вот ты умён, дядюшка, и решителен, и смел, а много не понимаешь. Камиля-пашу знаю как храброго и честного человека. Это в общих чертах.
— А ты объясни!
— Объясняю. Камиль-паша талантливый полководец…
— Ах, оставь!..
— …но он же и человек со своими… гм… особенностями, фанабериями, фантазиями. К тому же, как ты понимаешь, каждому турку полагается гарем. А у меня, помимо конных заводов, маслосыродельня в Костроме и прочие производства. Помимо этого, небольшая концессия в Китае. Торгую шёлком и прочей экзотической мануфактурой, не исключая и бумажных змеев.
— С гаремом Камиль-паши мы воевать не будем. Гарем — это дело такое… сокровенное. А свою жалкую торговлишку с турками ты оставил бы. В военное время могут расценить как предательство. Я-то тебе доверяю…
— Доверие мне равнозначно подвигу на поле брани. Ты смелый человек, дядюшка.
Смех его походил на лягушачье кваканье. Гнев ударил мне в сердце, но голова оставалась невозмутимой.
— Ты забываешься, Адамчик…
— Дядюшка… ваше сиятельство… Присядьте, прошу. Вот так.
— Ко мне, как к генералу, ты обязан обращаться, как к превосходительству…
— Галя! Срочно один стакан воды и рюмку водки! Да где ж ты запропастилась, Галя? Водку — мне. Воду его превосходительству.
Я позволил ему суетиться вокруг себя, распоряжаться Галей, проглотить полстакана водки, не дожидаясь обеденного времени и прочее. Мне надо было выиграть время на обдумывание его странного плана. Тут и водка пришлась весьма кстати. Карие очи Адамчика отуманились. На смуглых щеках выступил алый девичий румянец.
— Как же ты, поставщик Императорского двора и Русской армии, намерен стать осведомителем Камиля-паши? — спросил я, напившись поданной воды после того, как за Галей закрылась дверь.
— Господь мой всемогущий! Турки берут на лапу. Этим обстоятельством я и намерен воспользоваться.
— Отвечай по чести, без этих твоих околичностей.
— Отвечаю прямо. Суну в лапу. Подарок. Ну, ты понимаешь?..
— Каков же подарок?
— Женщина. Хорошее дополнение к многолюдному гарему паши.
— Живой товар?
— Нисколько. Женщина действует добровольно. Она надёжна и именно ей ты вручишь свои козыри как дополнение.
— Женщина — Амаль? Карты и пёстрые юбки?
— Амаль.
— Но почему? Зачем этой цыганке… И какова плата?
— Странный вопрос. Амаль — русский патриот. Такой же как я. Патриотизм не требует платы. Напротив, патриоты у нас, как правило, гонимы.
— Черкешенка и циркачка — русский патриот?
— Господь мой всемогущий! Да разве патриотизм имеет национальность?
— Слова, слова…
— Я докажу!
Тёмные глаза Адамчика грозно сверкнули. Я рассмеялся, припоминая увядающие прелести в декольте незадачливой гадательницы.
— Цыганка… Подарок… Не старовата ли она для такой… гм… миссии? Вот взять бы хоть нашу Галю…
Смех Адамчика напомнил мне зычное кваканье занятой брачными играми жабы.
— Полноте, дядюшка! Патриотизм не имеет возраста. Амаль как никто подходит для такой миссии, с её-то опытом, — отсмеявшись, проговорил он.
Далее последовали пространные рассуждения о гаремной иерархии. Хазнедар-уста, кадины, икбал, калфа — Адамчик сыпал терминами, демонстрируя глубокое знание предмета. По его докладу выходило, что он предназначает Амали роль гаремного казначея или нечто в этом роде. Слушая его стрёкот, я пытался хоть как-то отвлечься. Окно моего кабинета выходит в крошечный тенистый дворик. Там под кровлей виноградной лозы течёт будничная жизнь. Вот мой ординарец Лебедев чистит скребницей шкуру коня. Вот Галя пробежала с корзиной грязного белья. Лицо озабочено, на лбу капельки испарины. Вот наша кухарка Манана вынесла Лебедеву тёплое печево, от которого тот почему-то отказался. Воздух осеннего Тифлиса кристально прозрачен и пахнет мездрой раннего винограда. Склон пологого холма сплошь усеян терракотовыми кровлями и подсвечен шапками желтеющих крон…
Надо было что-то отвечать Адамчику, и я брякнул первое пришедшее в голову:
— А ты выдумщик, племянничек. Ничем не хуже твоей Амали.
Нимало не смущенный моей иронией, Адамчик с воодушевлением продолжал:
— Однако для того чтобы наша игра дала свои плоды, необходимо снабдить Амаль соответствующей легендой. Легендой правдоподобной. Камиль-паша не дурак, и его начальник штаба, немец Гузе, не наивный телятя…
Адамчик воодушевлённо таращил глаза, шлёпал влажными губами, крестясь, поминутно поминал "Господа нашего всемогущего". А я размышлял о Гале. Странная субстанция — сердце русской женщины. Влюбиться в такого вот… который, сколько б не крестился, всё равно останется тем, что он есть.
Наконец, почувствовав невыразимую усталость, я положил себе закончить разговор как можно быстрее.
— Хорошо. Я дам твоей Амали соответствующую легенду, — проговорил я, превозмогая усталость. — Подсунем полковнику Гузе фельдъегеря или, положим, обычного почтальона с депешей полуприватного характера. Допустим, это будет некое письмо, предписывающее розыск некоей особы тёмных намерений, заподозренной в нечистоплотности, бежавшей или изгнанной от императорского двора.
— Нашу Амаль назвать особой с тёмными намерениями! — воскликнул Адамчик. — Мне, как русскому патриоту, неприятно…
Меня спасло появление жены.
— Николай Николаевич, Женя прислал вестового. Тот говорит: прибыл фельдъегерь из Могилёва, — проговорила Александра Николаевна, лишь слегка, так чтобы наверняка не видеть Адамчика, приоткрыв дверь.
Адамчик навострил уши. Поблагодарив жену, я обратился к нему, стараясь сохранять возможно большую твёрдость:
— Верю в искренность вашего патриотизма. Поручу сотрудникам штаба подготовить соответствующую информацию. За сим позвольте его высокопревосходительству откланяться по делам службы.
— Разумеется, дядюшка! — прокричал Адамчик. — И последнее: доверившись Амаль, вы доверяетесь самому провидению!
Ну, это уж было чересчур! Щелкнув каблуками, я покинул кабинет, оставив Адамчика в самом растерянном положении.
В тот день дела службы увлекли меня до самого позднего вечера. И обедал, и ужинал я в штабе в обществе своих сотрудников, совершенно позабыв о визите Адамчика. Лишь на следующее утро Александра Николаевна сообщила мне о том, как Адамчик провел остаток дня и вечер в обществе Гали, развлекая её всякими небылицами, и ещё о том, как Амаль танцевала и пела им черкесские песни, аккомпанируя себе то на бубне, то на джуре, как с наступлением вечера Адамчик куда-то убежал по неотложным делам, оставив Амаль на попечении Александры Николаевны, как Амаль, отужинав, улеглась спать в гостевой спальне.
Сам-то я встретил утро за уединённым завтраком в собственном кабинете. Таким образом мне удалось избежать и пронзительных взглядов Амаль, и карабин-ной пальбы её юбок.
Уединённый завтрак предоставил мне и ещё одно преимущество — возможность незаметно выскользнув во двор, выкурить пару настрого запрещённых папирос, что я и сделал, залпом проглотив остывающий кофе.
Наш тифлисский двор — небольшое, правильной квадратной формы пространство, с трёх сторон окружённое каменными стенами построек, а с четвёртой — высокой каменной оградой с синими дощатыми воротами и калиткой. Во двор с галереи второго этажа спускается шаткая лестница, которой я обычно пользуюсь. В углу двора, под глухой стеной соседствующего с нашим дома расположен увитый виноградом навес с тандыром и дровником. Тут же расположена и небольшая печь, в которой можно приготовить практически любое блюдо местной кухни.
В осеннюю пору это кухонное место обычно пустует, потому что прислуга выполняет свои обязанности в зимней кухне, расположенной в полуподвальном помещении дома, а у меня появляется лишняя возможность выкурить пару папирос в тишине и покое под свисающими богатыми по осени виноградными лозами.
Как хорошо смотреть на них! Подсвеченные осенним солнышком, виноградные ягоды похожи на кабошоны огромных драгоценных камней. Струйка табачного дыма преломляет солнечные лучи. Дымок принимает самые причудливые формы, а я люблю наблюдать за его изменчивостью.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться, — услышал я знакомый голос.
Лебедев. Штабной ординарец. Чёрт его принёс в такую рань! Смутившись, я смял папиросу.
— Давай попросту, Лебедев, — вздохнул я. — Присаживайся вот сюда на колоду. Ну? Что тебе?