Татьяна Беспалова – Форт Далангез (страница 17)

— Моя жена не может завтракать на женской половине просто потому, что моя подруга всегда завтракает вместе со мной. Таков наш обычай, — веско заметил я, и прислуга Камиля-паши принялась многословно и неискренне извиняться от имени своего господина, мешая при этом слова турецкого и немецкого языков.

Заметив в моих руках корзину с запотевшими бутылками Moet Chandon, калфа затрясла головой. В её маленьких глазках вспыхнул гнев правоверной мусульманки.

— Ну хорошо! Хорошо! Вылейте это шампанское в ванну. Принимать ванну с шампанским ваш строгий Бог вам не запрещает?

С этими словами я сунул корзину в ослабевшие руки калфы.

— Осторожно! Не разбейте!

Воспользовавшись её замешательством, мы с Амаль, как говорится, рука об руку, беспрепятственно вступили в комнаты генеральского дома. Самый беглый осмотр вполне европейской обстановки даровал мне надежду на успех авантюры с шампанским. Прежде чем вступить в святая святых — столовую паши, я для собственного воодушевления продекламировал перед Амаль небольшую резюмирующую речь, избрав для неё не вполне демократичный, но понятный нам обоим иврит:

— Махмуд Камиль-паша, которого встретившая нас служанка почему-то назвала Ахмедом — классический турок (такими их изображают на французских карикатурах) в красной феске, мундире с золотым шитьём и аксельбантами с лихо закрученными усами.

Он практичен, как ярмарочный торгаш, воинственен, как янычар, и одержим сызнова вошедшей в моду идеей восстановления османского великодержавия путём ограничения султанской власти. Разумеется, Камиль-паша, как истинный младотурецкий демократ, считает себя вполне цивилизованным европейцем. Он верен единственной жене, которую оставил вместе с детьми в относительной безопасности в своём имении на берегу Босфора, что не мешает ему здесь, в Эрзеруме, в походно-полевой обстановке содержать небольшой гарем. При всей благоприобретённой европейскости, паше не чужды и замашки восточного сатрапа. Например, от лиц подобных мне он привык получать разного рода подарки. По недоступной православному разумению восточной загадочности и сохраняя снисходительнопренебрежительное отношение к иноверцам, паша тем не менее пригласил меня на завтрак. Собственно, мне, почётному гражданину города Кострома, совершенно не обидно пренебрежение какого-то там турка. А твоё появление в собственном доме паша пусть спишет на мою бестактность, на дикость русских нравов. Поясню: паша полагает, будто Ибрагим Жвиц, рождённый в одном из малороссийских местечек от еврея и турчанки, разбогател на концессионной торговле в Сибири и потому является русским.

Вступив непосредственно в покои паши, мы с Амаль обнаружили следующую картину: прямоугольный стол посреди большой комнаты накрыт на три персоны таким образом, что большая его часть остаётся пустой. Ого! Завтрак обещает быть интимным! Во главе стола на кресле с высокой расшитой разноцветными шелками спинкой восседает сам Камиль-паша. По левую руку от него руку расположился курносый человек в германской полковничьей форме — Феликс Гузе. Я об руку с Амаль застыл в дверях. Мимо мелькнула быстрая тень. Звякнули столовые приборы. Теперь стол накрыт на четверых, и нам предлагают присесть. Я немного разочарован меню завтрака, которое полностью соответствует европейской традиции: яйца, орехи, сыр, фрукты. Только вместо копчёного бекона — куриная грудка. Из носика высокого чеканного чайника всё ещё поднимается парок, хоть напиток уже и разлит в хрустальные армуды. Неподалёку от изумительной в своей живописности особы Камиля-паши парит и булькает кальян. Узорчатый мундштук зажат генеральскими зубами. При этом усатое лицо генерала имеет хищное выражение изготовившегося к атаке таракана.

— Мой друг Ибрагим Жвиц! — произносит генерал между затяжками. — Мне доложили, что ты женат. Наверное, вы молодожёны, потому-то ты и не расстаёшься с ней даже ради короткого дружеского завтрака в мужском кругу. Вижу причину: твоя жена юна и хороша собой…

Для приветственной речи Камиль-паша использует немецкий язык. Я бросаю взгляд на Амаль. Глаза её сияют, но пальчики нервно теребят край платка — Амаль не вполне владеет немецким. Понимание ситуации она добирает за счёт интуиции. А если она захочет выпить чаю, ей придётся обнажить лицо, и тогда Камиль-паша поймёт, как он не прав в своих предположениях…

Произнеся приветственную речь, генерал вскакивает. Я поднимаюсь ему навстречу. Генеральские объятия искренне крепки, от чего самодовольная гримаса придворного немца прокисает. Амаль открывает лицо и закрывает грудь.

— Мадам черкешенка? — произносит немец по-русски. — Вы венчаны?

— Я социалист и не признаю церковного брака, — быстро отвечаю я.

— Вы? Социалист? — кажется, изумлению Гузе нет предела.

— Это не дань моде, — говорю я, чеканя каждый звук своей короткой речи. — Социализм — это будущее России. Монархия прогнила и будет низвергнута своими же столпами…

— Что вы имеете в виду? — допытывается Гузе.

— Армейский генералитет. Среди высших чинов много недовольных, так что нам, социалистам, ничего не останется делать. Можно будет спокойно заниматься business, пока персоны, близкие к власти, будут её делить.

Гузе оборачивается к Камилю-паше. Немец лорнирует своего патрона самым явным образом. Так увлечённый ботаникой школяр рассматривает под микроскопом какие-нибудь пестики и тычинки и, разочарованный увиденным, брезгливо кривит губы.

— Вы не говорили мне, герр Ахмед, о том, что ваш русский друг социалист! — вскрикивает немец.

Его фальцет неприятно дребезжит. Предвосхищая реакцию генерала, я считаю своим долгом вмешаться:

— Прошу прощения, герр Гузе, но я — еврей. Еврей, герр Гузе! Для России это означает жизнь за чертой оседлости, ограничения на business и прочие сомнительные удовольствия. И вот в результате я — социалист.

— Но позвольте! — не унимается Гузе. — До меня дошли слухи о вашем баснословном богатстве. В моём понимании богатство и социализм никак не сочетаются.

Господь мой всемогущий! Когда ты положишь конец этому бестактному допросу?

Повисает недвусмысленная пауза. Быстрые глазки полковника Гузе перебегают с моего лица на лицо Амаль и обратно, и повсюду шарят эти стремительные глазки, так снуют в неопрятном доме тараканы.

— Социалист и приближенная русской императрицы — странная пара, — произносит он наконец.

— Оставь, Феликс! — вмешивается Камиль-паша. — Господин Жвиц — мой друг. Мы вели дела и до войны. Будем вести их и после её окончания. Войны ведь не вечны, не правда ли, мадам?.. Э-э-э…

— Меня зовут Амаль Меретук, — произносит Амаль с обычной своей угрюмостью. — И мы с господином Жвицем не венчаны. Ни один русский поп не станет венчать женщину, подобную мне.

— Как так? — Гузе делает вид, будто удивлён. — Кажется, таких, как вы, называют колдуньями? Разве это каким-либо образом противоречит первоосновам православной мистики?

Его русский почти безупречен, но всё-таки небольшой остзейский акцент присутствует. Амаль, как и следовало ожидать, вспыхивает.

— Я не знаю, что значить быть колдуньей, — говорит она. — Колдовать грешно, но я вижу мир по-иному, не так, как вы. Я вижу многое. Слишком многое…

Из уголка её глаза выбегает хрустальная слезинка. Она катится вдоль носа вниз, к губе, оставляя за собой некрасивый тёмный след. Я поражён. Господь мой всемогущий! Нет, я никогда не устану поражаться, как столь неюная особа, буквально прошедшая сквозь огонь и воду, отчасти об руку со мной, сохраняет способность плакать по любому поводу, будто невинное дитя!

Амаль продолжает свою болтовню. Турецкий, русский, немного немецкого — надо ведь дать понять надменному Гузе, дескать, не так она проста и кроме изотерических наук и языки всяческие постигла. Амаль несёт полнейшую чушь, но как очаровательно при этом звучит её голос! Она то рыдает над судьбами мира, то беззаботно хохочет. Гузе дуется, а с губ генерала не сходит загадочная улыбка. Бог весть, что на уме у этого турка. Пока мне трудно даже объяснить его интерес к Амаль. Поправ все правила восточного этикета, я притащил старую блудницу на завтрак в дом турецкого вельможи. Выходит, моё богатство является индульгенцией даже для такого воинственного младотурецкого патриота, как Махмуд Камиль-паша. Блеск генеральского великолепия смущает меня, мешая рассуждать здраво. Серебро, золото, эмаль, литье, пайка, штихельные работы — вся грудь в цветных лентах, и это за завтраком, когда уважающему себя мужчине полагается быть в шлафроке и ночном колпаке. Бог мой милостивый и всемогущий! Чего бы я только не отдал, чтобы заполучить в свою коллекцию парочку артефактов с вельможной груди! Впрочем, мне, как православному христианину, никогда не пренебрегающему святым причастием, более пристали ордена, даруемые нашим государем императором. Однако за успехи в коммерции большего, нежели полученное уже мною звание почётного гражданина, мне не добиться. Для получения настоящих орденов, таких, как орден Святого Станислава с мечами, придётся совершить настоящий подвиг или пасть в бою. Мой друг Борис Мейер большой мастак по части подобных подвигов. Не в пример мне, "набитому золотом мешку" — иногда Мейер так меня называет. Помнится, дядюшка говорил, дескать, разведывательная работа тоже своего рода подвиг, хоть и невидимый, но за который тоже полагаются ордена. Кто знает, может быть, Святой Станислав с мечами явится мне с этой стороны?