Татьяна Баззи – Берег скифской мечты. Том 1. В тени затмения (страница 9)

Асия всегда созерцала небо; даже тогда, когда ее умелые руки делали привычную работу, носили воду, готовили еду в медном казане рядом с домом, она даже что-то отвечала брату, но всего этого обыденного как будто и не было, девушка видела только голубую высь с быстрыми белыми облаками. И только на западе, так некстати, появлялась лохматая черная тучка, которая была столь несуразна, так чужда безмятежной лазури, что не хотелось ее замечать. Но это черное небесное пятно разрасталось, увеличивалось, притягивая к себе светлых спутниц и окрашивая их в темные цвета, и, наконец, затянуло пол горизонта, накрыв и заходящее солнце – ночь наступила слишком быстро.

Ночью девятиметровые волны накатывались на Западное побережье Тавриды, сметая все на своем пути. Утром стало ясно, что от деревянной сторожевой башни, той, что была недалеко от воды, не осталось и следа. Бушующая стихия затопила дороги, ведущие в Керкинитиду и Херсонес, морской прилив подступил к самому подножью холма. На самом же возвышении ветер был столь сильным, что опасно было выходить из домов. В то утро жители Птэхрама опасались выпускать овец и коз из сараев, женщины и дети с охапками хвороста выбирали место, где можно разжечь костер. Порывы ветра рвали пламя на лоскуты, уцелел лишь один огонь с юго-восточной стороны, в низине за холмом – здесь и сосредоточилась женская половина селения для приготовления не сложного обеда.

Когда стал стихать ветер, примчался Олгасий в своем великолепном, бордового цвета с янтарной отделкой, теплом кафтане, который, запахиваясь (кто бы мог подумать), может давать столько тепла и, как жаркая печка, согревать закутавшихся в него двоих влюбленных. Потом они смотрели на море, стоя на каменных тумбах, служащих разграничительными знаками между селением и пшеничными полями, которые в непогоду беспорядочно чередовали все оттенки коричневого цвета, начиная с почти черного до желтого. Непроглядное серое небо над молодыми скифами на горизонте стало проясняться, разделяясь на черно-синих небесных увальней, висящих неподвижно, и бело-медовых ловкачей – облачков, непрестанно меняющих свою форму и местоположение. Все вместе, они создавали сюрреалистическую картину, неустойчивую от нагромождения подвижных сказочных облаков и туч, рисовавших будущие события предстоящей бурной жизни молодых людей. Чрезвычайно широкая панорама! Молодые скифы любовались ею и не ведали, что в ближайшие дни обозначенным происшествиям суждено начать сбываться. Юноша не подозревал, как быстро небесные кони, несущие фантастических всадников в шлемах, сойдут на землю, наполняться плотью и кровью, принимая облик живых персонажей.

Как и в детские годы, Олгасий наблюдал, как уходят в походы скифские воины, и многие из них возвращались с богатой добычей, некоторые не приходят назад вовсе.

Когда ему исполнилось семнадцать, сильная власть скифов в Тавриде начинала клониться к своему закату, но их ойкумена* пока еще процветала.

С ранней весны возле одноэтажных домов селения, крытых простым камышом, когда бурно кипела работа по уборке зимнего мусора, чистке конюшен, появлялся княжеский военный начальник Птэхрама и набирал молодых скифов для пополнения войска Скилура, защищавшего интересы сколотов в низовьях Борисфена*, Ольвии и Добрудже.* Молодой Олгасий – высокий юноша, с крепкой, стройной фигурой привлек внимание опытного воина. Одним из первых он зачисляет юного скифа в новый отряд, который пополнит элитные воинские части царя, где кроме военного дела: искусству сражаться на мечах, борьбы, метанию камней, обучают также греческой грамоте. Отец Олгасия, ранее служивший в войске Аргота, горячо одобряет решение сына, который торопиться в поход. Юному скифу грустно из-за того, что он покидает родные места и Асию, а радостно потому, что совсем скоро он окажется в Новом городе и увидит самого царя Скилура.

САКЛАБ

Если в природе существует закон, а он существует, и если он установлен Богом, то праведный человек не будет пытаться изменять добрые события, ибо этакое желание эгоистично…

Аполлоний Тианский

Если согласиться с общепринятым взглядом на Малую Скифию того времени, как страну оседлых скифов, которые перешли от кочевого образа жизни, в основном, к хлебопашеству, то самым завзятым крестьянином Птэхрама можно считать Саклаба. Не раз, участвуя в походах Иданта* и Аргота* за реку Танаис*, он был ни единожды ранен в боях с сарматами, потом с танаитами, всякий раз успешно поправлялся. Но после последнего увечья уже не мог быть воином, взял несколько наделов в гиппиконе* от кромки воды напротив моря вдоль дороги, ведущей в Керкинитиду, где, как и другие селяне на соседских полях, стал сеять пшеницу и просо, завел небольшое хозяйство из кур, овец и одной лошадки.

Ветер в тот день и ту ночь был таким неистовым, что от его порывов снесло несколько тростниковых крыш над скифскими домами, в воздухе летали сучья деревьев, иногда порывы поднимали столько грязи, что на несколько мгновений за поваленными деревянными заборами, вокруг селения вырастали новоявленные серо-коричневые стены из песка и пыли. Замешкавшийся жеребенок был поднят в воздух и опущен на землю только возле сторожевой башни.

Саклаб предусмотрителен. Раньше обычного закончил он свои дела, и теперь сидит возле очага и смотрит на дымящиеся лепешки овечьего помета, тепло от которых быстро выдувается наружу, слабо согревая маленькую комнату с низким, неровным потолком. Он так привык к свисту и завыванию стихии, что, кажется, не замечает того, что вместе с шумом ветра в комнату ворвалось живое существо, и теперь оно хозяйничает, передвигая предметы, и с разной силой дует в затылок и спину Саклаба. Буря напоминает о ненадежности любой стены, отгораживающей человека от внешнего мира. Задремав, он не замечает, как среди привычных звуков урагана появляются стуки, напоминающие несмелые удары в дверь. Скиф вскидывает лохматую, уставшую голову, проверяет место на пояснице, где он держит большой железный нож и, отодвинув засов, распахивает створку.

Перед ним в темноте стоит невысокая фигура косматого человека в лохмотьях, босого; одна только грязная кожаная безрукавка, свободно висящая на костлявом теле, может служить для защиты и согревания этого измотанного тела. Не человек – осколок человеческого создания. Видно, что путник не просто голоден, он истощен до крайней степени, избит превратностями долгих странствований, и в ночных сумерках напоминает дикого дрожащего полу-зверя, которого долго гнали, пока не загнали почти до смерти.

Саклаб не только удивлен, он смущен и растерян.

– Беглый раб или отчаявшийся человек, пустившийся в бесплодные странствования? Нет, все-таки бежавший раб, – этот короткий диалог с самим собой мгновенно проносится в голове скифа.

Первым его движением было желание прогнать незнакомца – как знать, какую беду может принести в дом этот потерянный человек; но что-то загадочное таится в облике пришельца и вызывает сочувствие. Селянин видит, вернее, он ощущает своим сердцем, что откажи он сейчас несчастному в помощи, и тот погибнет, так явно проступают цепкие крылья смерти за его спиной. Подзабытый закон степи саков – умри, но помоги путнику, просыпается в глубинах скифской души:

– Входи, – коротко молвит он, понимая, что необычному страннику нужна скорая помощь.

В это время из другой комнаты, выходящей, как и помещение Саклаба, во внутренний дворик выходит девочка, лет одиннадцати – двенадцати, большеглазая, темноволосая, с открытым и добрым выражением лица, настолько похожая на хозяина дома, что в ней сразу можно узнать его дочь.

– Принеси молока с постным пирогом! Пшенную кашу, что осталась в очаге, не забудь! – командует он, и девочка быстро исчезает, оставив приоткрытой дверь, из-за которой плач грудного ребенка достигает ушей странника.

От этих звуков он, кажется, еще больше обескуражен, но настолько слаб, что ничего не говорит вразумительного, только «Слава Папайю» можно разобрать среди его тихого мычания. Саклаб устраивает путника на подстилку из соломы рядом с очагом, наливает в глиняную чашу молоко из кувшина, который принесла девочка, в другую емкость набирает горячей воды и приказывает беглецу вначале пить ее.

ТЯЖЕЛЫЕ СКАЛЫ

Боги дают людям доброе как в древние времена, так и теперь. Напротив, всего того, что дурно, вредно и бесполезно ни раньше, ни теперь боги не давали и не дают людям, но люди  впадают в

это вследствие слепоты ума и безрассудства.

Демокрит

Ранним осенним утром по узкой части одной из бухт Калос Лимена, похожей на озеро, двигалась лодка в направлении самого западного скалистого мыса. В кормовой ее части был заметен немолодой мужчина, кутавшийся в темный плащ, который защищал его от холодного ветра. Эфеб, сидевший на веслах, был разгорячен и весел, его верхняя одежда скомкана и брошена на дно судна с мелкой просадкой. Он что-то напевал в такт со скрипом уключин, и этот его молодой задор, казалось, отзывался тяжелым жгучим огнем в черных глазах мужчины с острой бородкой и густой щетиной на сумрачном лице. Когда ветер оказался попутным, морские путешественники укрепили парус темно красного цвета, и гребец получил возможность отдохнуть. Лодка приблизилась к суше между двумя мысами; этот берег страшит сплошными скальными обрывами, лишь местами разорванных балками и заливами. Залив здесь имеет очень сложный фарватер и, не смотря на то, что бухта широко открыта в сторону моря, морские суда не могут укрыться в ней от осенних и зимних штормов. Бухта под фиолетовым отсветом мрачных скал всегда безлюдна. Нависающие карнизы, ниши, придают причудливые формы вертикальным обрывам; они проходят сквозь неширокие ворота под низкой аркой и попадают через притемненный туннель в просторную пещеру, изрезанную причудливыми рифами. Вода между ними тревожно бурлит и пениться в беспорядочных завихрениях. Темный муж показывает рукой на еле заметный проем в другой стороне межскального образования, в котором, возможно, сможет проскочить их лодка.