Татьяна Батенёва – Внучка, Жук и Марианна (сборник) (страница 5)
Как можно было оказаться такой холодной, расчетливой штучкой при такой бабушке, он не понимал. Ну да, деньги присылала, материально, так сказать, поддерживала. Но разве это надо было стареющей, нездоровой и совершенно одинокой женщине? А ведь она растила эту внучку, любила до безумия. В последнее время только о Катюше и говорила, ее фото разглядывала часами, письма перечитывала…
Николай допил остывший чай и вышел из дому – после тяжелых рабочих дней на доме очередного заказчика своя стройка продвигалась медленно, сил и времени на нее не оставалось. Надо сегодня хоть с фундаментом закончить.
Неужели в тот дом?
Вечерний теплый свет заливал двор. Жук, неурочно получивший миску каши, дремал от сытости, валяясь в густой траве. Марианна вышла на крыльцо, села, несколько минут пристально смотрела на банду воробьев, ссорившихся из-за места на крыше сарая. Потом лениво зевнула…
– Чё там, Мариванна? Как Бабушка? – поднял лохматое ухо Жук.
– Бабушка лежит, собралась умирать, – нехотя ответила кошка, на этот раз проигнорировав фамильярное обращение. – Приходил Сосед…
– Ну, чё сказал?
– Не нукай, болван, – сморщилась Марианна. – Бабушка поручила ему присмотреть за Внучкой.
– А он чё?
– Чё-чё! – передразнила Марианна. – Расстроился, конечно, сказал, что присмотрит.
– Да, дела-а-а! – Жук сел, потряс кудлатой головой. – Значит, и впрямь помирать собралась. – Он коротко взвыл, сам испугался и замолчал.
– Так-то ей вроде получше, – нехотя сообщила Марианна. – Но это просто положительный этот… стресс.
– Чего это – стресс? – свесил голову набок Жук.
– Вот деревенщина! – фыркнула кошка. – Ну от радости, что Внучка приехала. Ты же знаешь, как она ее любит.
– Да-а-а, – приуныл Жук. – Уж точно больше, чем нас…
Марианна отвернулась и стала вылизывать разлохматившийся бочок. Она была уверена, что больше всех Бабушка любит ее, потом уже Внучку, потом свои розы, а совсем последним болвана Жука, который часто не по делу будил Бабушку ночью своим лаем. Бабушка вставала, выходила на крылечко в наброшенном на ночную сорочку теплом платке и урезонивала пса: «Ну что ты, Жучок, спи, не лай, соседей будишь!» На самом деле соседские собаки – Полкан печника Столетова и противная выскочка Лада, визгливо заливавшаяся всю ночь напролет, охраняя добро тети Гали-Хохлушки, шумели гораздо сильнее, но Бабушка конфузилась за Жука.
– Слышь, Маш, – не утерпел Жук, – а если помрет, что с нами-то будет?
Марианна продолжала вылизываться, сделав вид, что не услышала. На самом деле этот трагический вопрос не давал ей покоя уже которую ночь. Она с детства на законных основаниях спала в ногах на постели Бабушки. Маленькая тревога возникла, когда она почуяла, что бабушкины ноги стынут все сильнее и сильнее. Старушка вставала несколько раз за ночь, тревожа кошку, пила сильно пахнувшие капли и таблетки, потом, охая, ложилась снова… В последние недели Марианна почти не спала, прислушиваясь к прерывистому дыханию Бабушки.
«Что с нами будет? – думала Марианна. – Меня-то, может быть, Внучка еще заберет с собой, в далекий город Санкт-Петербург. А беднягу Жука точно выгонит на улицу. Куда ему податься? Да и меня захочет ли еще взять?» – Марианна никогда не питала особой нежности к Внучке, наезжавшей время от времени на несколько дней и так же стремительно уезжавшей… К тому же в эти дни Бабушка занималась только Внучкой, а на долю привыкшей к своему месту в доме Марианны внимания вовсе не оставалось.
«А вдруг она отдаст нас в Тот Дом?» – Кошачье сердце сжималось. Марианна знала из рассказов старых кошек, что на окраине рынка есть Тот Дом, в котором сидит толстый Тот Человек в неопрятном белом халате. Он лечил больных коз, коров, делал им какие-то загадочные прививки, иногда приезжал на дом и принимал роды у коровы или свиньи, холостил кабанчика…
А иногда к нему отводили старых и больных кошек и собак, которые никогда не возвращались из Того Дома. Хозяева оставляли их там и выходили, понурив виноватые головы. Что делал с животными Тот Человек, никто не знал, но явно что-то страшное. Потому что потом, ближе к ночи, он на своей вонючей зеленой машине вывозил большие мешки на окраину леса и закапывал их в старый мелиоративный ров.
Марианна смутно помнила, как он пришел и в дом к Бабушке, мял толстыми пальцами Марианнин живот, потом больно уколол ее длинной иголкой… Очнулась она на подстилке у батареи от страшной боли, живот был перетянут бинтом, голова кружилась, а рядом сидела Бабушка и горько плакала.
Что произошло с ней, Марианна не понимала, но точно знала, что виноват в этом Тот Человек. Она долго тогда болела, пряталась по темным углам, не подходила к Бабушке… А когда выздоровела, вылизала длинный шрам на животе, ободрав вокруг него шерсть, и поняла, что в ней что-то навсегда изменилось.
Она больше не металась по дому, учуяв запах влюбленного в нее красавца Барсика из дома напротив, не отвечала на домогательства драного Васьки. Ей вообще все коты стали безразличны, а кошек она стала гонять и кусать при каждом удобном случае, испытывая мстительную радость. Возможно, ее ненависть была вызвана тем, что те каждый год приносили по десятку-другому котят, а у нее их больше не было.
Единственный ее малыш, серый пушистый комочек Тиша, которого незадолго до визита Того Человека так быстро отняла у нее приехавшая из столицы противная Полина Ивановна, остался тоскливым воспоминанием. И даже фото вальяжного котяры, которое Полина Ивановна привезла через пару лет и долго невежливо тыкала им в Марианнину мордочку со словами: «Ну, посмотри на сыночка, полюбуйся, какой красавец»! – не произвело на нее никакого впечатления.
Тиша был маленький, уютный, мягко урчал, когда давил лапками на ее живот, сосал молоко… В дородном котище на фото не было ничего от ее родного малыша. Марианна на всякий случай длинно царапнула толстую руку Полины Ивановны и, пока та верещала и требовала йоду, выскользнула за дверь и долго отсиживалась в сарае…
– Марусь, ты что, не слышишь, что ли? – гавкнул Жук. – Я кого спрашиваю?
– Не гавкай, – сверкнула глазом Марианна, – все я слышу. Не знаю я, что с нами будет. Узнаю – тогда скажу. – И, мотнув пушистым хвостом, ушла в дом.
Бабушка умерла
Катя проснулась часов в шесть утра, как будто что-то толкнуло ее под сердце. Она поднялась с узенькой кушетки, которую притащила в бабушкину комнату с вечера, подошла к кровати.
Бабушка лежала на спине, ровно положив руки поверх одеяла. Лицо спокойное, морщинки разгладились, на губах полуулыбка. Но Катя сразу горько поняла: неживая.
Она тихонько позвала, дотронулась до руки – холодная.
Катя села у ног бабушки, слезы текли из глаз сами, капали на одеяло.
– Что же ты, бабуля, не позвала меня? – горько спросила Катя.
Бабушка молчала, легко улыбаясь.
Катя покружила по дому, пытаясь собрать мысли. Надо же что-то делать… Вспомнила про наказ бабушки обращаться к соседу. Упрямо наклонила голову – угрюмый дядька был бы последним, к кому она хотела обратиться за помощью.
Так, надо вызвать доктора, сама себе поручила Катя. Позвонить в амбулаторию, обязательно в школу – бабушкины коллеги как раз и захотят, и смогут помочь. Еще рано, в школе наверняка никого нет… Она еще раз потерянно подошла к бабушке в глупой надежде, что ей только показалось, что бабуля сейчас откроет глаза и скажет обычную присказку: «Куда ночь – туда сон, пора вставать!» На кровати сидела кошка, напряженно смотрела на Катю.
– Уходи отсюда! – Катя досадливо махнула на нее рукой. – Видишь, что случилось? Тебе тут не место, иди на улицу.
Кошка странно посмотрела на нее, тяжело спрыгнула на пол, пошла к двери. Как смотрит, подумала Катя, будто все понимает. Она выпустила Марианну на двор, потом открыла верхний ящик комода. Там и правда в идеальном порядке лежали тщательно сложенные вещи: белая сорочка, бумазейные чулки в резиночку, вишневое шелковое платье, кружевной шарф… Под ними обнаружился большой запечатанный конверт. Завещание, поняла Катя, но тут же запихнула его поглубже – тяжко было бы сейчас доставать, читать…
Она оделась, расчесала волосы, завязала их черной лентой. Промаявшись до полвосьмого, позвонила в амбулаторию, потом в школу…
Машина погребения завертелась. Пришел пожилой благообразный доктор Геннадий Трофимович, выписал справку о смерти. Потом прибежала заплаканная медсестра Тоня, заохала у постели, сказала, что «обмоет и обрядит». Потом пришла группа взволнованных учительниц, наперебой советовавших Кате, куда поехать за гробом, венками и еще чем-то, где заказать отпевание, к кому обратиться на кладбище и в церкви.
– Бабушка же вроде неверующая была? – робко сказала Катя.
– Что вы такое говорите, Катя? – скорбно поджала накрашенные губы самая активная, историчка Виктория Никифоровна. – Она же крещеная, православная. Как можно в наше-то время? Непременно надо панихиду и сорокоуст!
– Да-да, – заторопилась Катя. – Я закажу, только я-то сама некрещеная, это ничего?
– Ну мы сами все закажем, чего уж, – осуждающе покачала головой Виктория Никифоровна. – И вам бы надо покреститься, как же так?
Катя, уже давно не вступавшая в дискуссии на околорелигиозные темы, промолчала – знала, что бесполезно сообщать о своих атеистических взглядах, теперь повсеместно и напоказ осуждаемых.