Татьяна Авлошенко – Спутники Марены (страница 7)

– И заниматься тем, что им не нравится, чтобы уже их дети… Мне скучно смотреть на людей, когда они делают что-то без удовольствия. Кажется, что такая жизнь не очень-то и нужна, если они тратят ее… Сыграем? – вдруг спросила богиня Смерть, достав из рукава пригоршню черно-белых камешков. – Белой стороной вверх – человек остается в Яви, черной – я забираю его.

– Нет.

– А если здесь есть камень кого-то из тех, кого ты знаешь, кто дорог тебе? И у меня он должен упасть черной стороной вверх, а тебе повезет больше?

– Нет!

– Как хочешь…

Богиня Смерть чуть тронула коленями бока черного жеребца, направляя его прочь от Вольги.

– Марена! Подожди.

Она обернулась.

– Ты говоришь, что тебе скучно смотреть на людей в этом мире, потому что они делают не то, что им хотелось бы. А на твоем острове?..

– Почему ты спрашиваешь об этом? Ведь когда ты наконец придешь туда, мы будем вместе, нам не будет скучно… Я поняла, ты заботишься о своих. Об ушедших и тех, кому еще предстоит этот путь. Нет, и на моем острове они никогда не занимаются тем, что им не хочется делать. Там у них уже вообще нет желаний.

Какие у нее глаза… У оленей бывают такие – от века до века заполненные чернотой теплой безлунной ночи, бездонные, загадочные. Хочется, раз заглянув в них, смотреть бесконечно долго, не отрываясь, не думая ни о чем, кроме них, растворяясь, сливая душу с ее душой. Но она отводит взгляд, как и пристало благородной даме.

Нездешнее имя. Нездешняя красота. Да и могла ли она родиться в этом мире, с его грязью, кровью, несправедливостью, в мире, где каждого живущего ожидает смерть?

Оградить ее от любой опасности, от боли и тягот, горя и ужаса… разве не в этом долг рыцаря, исполнение обета, данного Божьим Псом… веление души Лотаря фон Элленштайна?..

Купцы всюду одинаковы. Светлобородые белолицые нордры и смолены ни повадками, ни разговорами, ни интересами не отличались от смуглых бритоголовых бареков, собирающихся в центре Ахеддина, в доме Джаффара-ад-Дин. Друзей отца. Хотя это только маленький Али называл их так. Вскоре хитроумнейший торговец Бары объяснил несмышленому сыну, что у купцов друзей не бывает. Только те, с кем связан торговыми делами. С ними можно пить кофе и шербет, вести долгие беседы, жениться на их дочерях и сестрах, но верить им нельзя. Ибо нет бога, кроме Аллаха, и закона, кроме данного подданным мудрейшим эмиром, они словно солнце и луна на небосводе, но не эти светила указуют путь идущим через пустыню караванам, а лучезарная Эль-Шалель, Алмаз Пророка. Так и купца ведет по жизни его звезда – выгода. Если присоединяющийся к каравану приведет слабого верблюда и отстанет в пути, его не станут ждать, и никто не посадит его рядом с собой, ибо целый караван важнее одного путника и никакой верблюд не выдержит двух седоков. Если тот, с кем долгие годы связывали тебя торговые дела, разорится, не давай ему денег просто так, ни в рост, ибо от этого может уплыть и твое богатство. Так говорил хитроумный Джаффар-ад-Дин.

Али слушал, запоминал, старался постичь мудрость торговцев. Он знал наперечет все товары в лавке отца, цену их, настоящую и ту, которую следует называть разным покупателям. Увидев хурджины, привязанные к спине верблюда, мог сказать, откуда пришел караван. Знал, где лучше покупать и кому лучше продавать и многие другие тайны базара. Но стоило хитроумному Джаффару-ад-Дин уехать из города, как сын его, оставив лавку на приказчиков, отправлялся на окраину Ахеддина, туда, где возле маленького белого домика в тени старой чинары собирал учеников мудрый лекарь Хусейн-ибн-Салах, отец матери Али. И здесь молодому торговцу нравилось гораздо больше, чем на базаре или даже в родном доме, ибо тайны трав, минералов и человеческого тела влекли его гораздо сильнее добротных и худых товаров и даже монет разных стран. И гневался почтенный Джаффар-ад-Дин, узнав, что сын его снова терял время попусту, сбежав к своему выжившему из ума деду. Да, выжившему из ума, будь даже борода его трижды длинна и бела, и зять готов повторить это при всем Ахеддине, потому что как еще можно сказать о человеке, слава которого гремела по всей Баре, но тот отказался стать придворным лекарем самого эмира, а предпочел собирать оборванцев и учить их науке врачевания? О, шайтан накрыл хвостом разум старого Хусейна, потому незачем Али ходить к нему! Никогда сын почтенного Джаффара-ад-Дин не станет лекарем, да будет тому свидетелем весь базар Ахеддина!

Али вздохнул, поудобнее устраиваясь у телеги. А не для того ли, в самом деле, снарядил отец сына на далекий остров, чтобы убрать подальше от неугодного деда? Уж кому, как не многомудрому Джаффару-ад-Дин, знать, что никогда не получится из северян хороших рабов? Вах, женщины этой земли приятны глазу, молоко и мед они, серебро и золото, луна и солнце. Но красавицы эти умирают прежде, чем удается довезти их до невольничьего рынка в Гайзе. Чахнут от тоски, или, стоит немного недоглядеть, и тогда, подумать страшно, невольницы сами руки на себя наложат. А если все же удастся сохранить какую и продать, она зарежет своего господина в первую же ночь. Вай мэ, видом они прекрасны, как пэри, но в душе свирепы, как ведьмы пустыни!

Ой-ой, о чем думаешь, несчастный, сам угодивший в плен?!

Али поискал глазами Вольгу, своего хозяина. Тот стоял неподалеку, объясняя что-то рыцарю Лотарю.

– Нож прячется в наручь. Он довольно легко выходит оттуда. Смотри, делаешь так, так и так…

Неволя всегда позорна для человека, родившегося свободным. А уж иметь хозяином такого щенка… Несмотря на все его знания и умения… Ему, верно, и восемнадцати нет…

– Да, поднять и удерживать тяжело. Но стоит научиться правильным движениям, подстроиться под нрав этого меча, понять его, и в битве вы с ним будете трудиться на равных…

Теперь Вольга и Лотарь рубились на наскоро выструганных из палок мечах. Рыцарь обучал смолена, и без того неплохо владеющего клинком, новым приемам. Вольга только что не светился от восторга. Нашел наставника в ратной науке.

Тот, в ком Али подозревал непознанную нездешнюю мудрость, кого прежде боялся сильнее демонов ночи, оказался из той же породы, что и мальчишки с улиц родного Ахеддина, которые сначала разбивают носы сверстникам, а потом, привлеченные блеском круглых щитов, уходят из дому, чтобы стать воинами. Если у родителей глупцов достаточно денег, они стараются пристроить детей в гвардию или хотя бы в городскую стражу. Ежели нет – возжаждавший подвигов отправляется на северную границу. Редко кто возвращается оттуда.

Окаян десять лет трясла война. Здесь выросло целое поколение, научившееся держать оружие раньше, чем вошло в возраст разумности. Несчастная земля…

Покачав головой, Али подсел к костру, у которого обозники слушали очередного рассказчика.

– …Вот, значит, – неспешно говорил сивобородый смолен в белой рубахе с красивой вышивкой по вороту, – медведица на дыбки поднялась, на него идет. Оно понятно, за детей своих заступается… Упер Незван рогатину в землю, ждет. Вдруг как налетит на него кто-то! Зверь? Да разве зверь кулаком в харю метит? Незван в валежник улетел, вылезает на четвереньках, злой, как балахонник. Видит, стоит на поляне парень. В черной рубахе, в сером плаще. А на поясе меч, словно у дружинника. И держит тот парень медведицу за плечи, ровно бабу, и что-то ей говорит. А зверина ревет, клыки кажет, но ни ломать, ни лапой бить не торопится. Ну, парень ей что-то поговорил, медведица вроде поуспокоилась, фыркнула, на четыре лапы опустилась, медвежатам своим башкой мотнула, и пошли они все в чащу. А парень к Незвану повернулся. Тот глядит, а у лесовика морда волчья! Эка страсть! Незван как был на четвереньках, так прочь и помчался. Сам не знает, как на дорогу выбрался. Там люди на телеге ехали. Чуть на вилы Незвана не подняли, думали, чудище какое из чащи лезет. Хорошо, признали. Зовут его в печище ехать, а тот с четверенек подняться не может. Воет – заколдовала-де нежить! Потом ничего, отошел. Только на охоту теперь не то что, как прежде, в неурочное время, в самую пору сунуться не решается. Сухостоине, которую на дрова рубит, и то поклонится. А ведь первый на всю округу хитник был. Вот как его Серебряное Пламя проучил.

– Правда, что ли, у него морда волчья? – с недоверием спросила молодая смоленка. – А я вот слышала, Серебряное Пламя совсем как человек…

– Это кому как, – подмигнул рассказчик. – Такой, как ты, красавице, и добрым молодцем явиться может. Только вот, люди говорят: лицом он юн, а волосы седые. Как вон у Вольги нашего, – мужичок кивнул на подошедшего смолена.

Бойцы завершили поединок и, смеясь, возвращались к обозу. Вольга зализывал свежую ссадину на костяшках пальцев. Попало-таки деревяшкой.

– Лист ладони друга лучше бы приложил, – вырвалось вдруг у Али.

Вольга и Лотарь переглянулись. Смолен опустился рядом с бареком на колено. В знатных домах Ахеддина, наоборот, рабам полагалось садиться, а то и ложиться на землю, разговаривая с хозяином, ибо негоже слуге смотреть на господина сверху вниз.

– Ладонь друга? А что это за растение?

Вольга облокотился на рукоять упирающегося в землю меча. Улыбался. Смотрел прямо. Вид невольника не должен оскорблять взор господина…

– Растение это можно собрать подле больших и малых дорог, – буркнул Али, припоминая поучения Хуссейна-ибн-Саллах. – Лист его похож на протянутую дружескую ладонь, потому и названо оно так. Усмиряет кровь, залечивает раны, утишает боль…