Татьяна Авлошенко – Спутники Марены (страница 2)
– Зачем тебе это, сестра? Ты боишься, что люди забудут о тебе, что ты утратишь свое могущество?
– Нет. Люди забудут вас и призовут себе новых богов, я же просто сменю имя. Но я хочу знать этот мир.
– Тебе ли сетовать? Ты и Жива вечно странствуете по Яви, она рассыпает жизни, ты собираешь их в рукава. Что еще надо тебе знать?
– Обе мы видим мир всего лишь один миг: Жива в первый, я – в последний. Я хочу попробовать кусочек человеческой жизни. Пройти по земле под небом. И, может быть, вернуться с добычей.
– Все еще не можешь забрать жизнь того мальчишки? Ты злишься, сестра? Ведь более достойных и сильных, чьи жизни отдавали тебе деревянный крест, воздвигнутый на горе, побег омелы или брошенный в воду ящик, приходилось тебе отпускать. Скажи, сестрица, – сухой короткий смешок, – уж не принесла ли ты из Яви человеческую хворь, ту, что люди зовут любовью?
– Нет. Познавшим истинную свободу нет дела до любви.
– Что же мешает тебе сломать его, как сухую камышинку? Ты, истребляющая армии, опустошающая города, почему вокруг одного, рожденного человеческой женщиной, ходишь ты кругами, словно глупая девка, пялящаяся на раскаленный уголь – и красиво, и в руки не возьмешь?
– Я играю. Меня забавляют его попытки противостоять мне.
– Ты знаешь, что многие из наших недовольны тобой? Считают, что ты слишком заигралась? Ведь все, кого тебе пришлось отпустить, почти сразу являлись к нам, становились такими же, как мы. Он же ходит по земле слишком долго. Еще немного, и людишки решат, что раз один из них сумел избежать твоей власти, то это может получиться и у остальных. Тогда они возомнят себя равными бессмертным богам.
– Этого не случится никогда. Помнят ли люди, что те, кого они называют богами, некогда жили среди них как равные? Помнят ли об этом сами вершители судеб миров? Я вольна забавляться, сколько вздумается. Я могу забрать его в любой миг, но хочу, чтобы он сам пришел ко мне, сам просил принять его. Это загладит нанесенную мне обиду. Но иногда мне кажется, что он знает нечто, что помогает ему не проигрывать. Может быть, познав Явь, я тоже пойму это. И смогу строить более ловкие ловушки. Или оттяну конец игры. За вечность мне так надоела скука… Ты поможешь мне, брат?
Глава 2
Корчма на окраине Тинггарда звалась «Ведьмино чрево». Лучше имечка не придумаешь. Казалось, хозяин нарочно коптит потолок и стены, поливает жиром столы, размазывает по полу грязь. Отведать здесь какую-либо снедь мог осмелиться лишь тот, кто сильно торопится к умершим родичам. Но в «Ведьмино чрево» приходили отнюдь не для того, чтобы поесть. Засапожные ножи и кистени не таясь лежали на столах. Только очень беспечный или незнающий человек мог забрести в «Ведьмино чрево», не будучи прежде принят здесь. Или же тот, кому требовались услуги завсегдатаев корчмы.
Брошенная на стол монета и слова «Мне нужен Вольга» оберегали захожего купца надежней кольчуги, сработанной мастерами с Седой Бороды. Для усмирения любителей уюта «Ведьминого чрева» хватило нескольких встреч с самыми рьяными из них в темных закоулках, приставленного к горлу острия кинжала, волчьего оскала да умело пущенных слухов. Сгинувшие из Тинггарда головорезы стращали нежитью своих собратьев в других городах, что тоже было на пользу.
Гадостное место, но спокойное. Никому ни до кого нет дела. Здесь можно не прикрывать плащом вышитые по вороту рубахи белые волны. Можно не бояться, что вдруг ухватят за рукав цепкие пальцы и какой-нибудь смолен, недобро прищурив серые глаза, скажет: «Белый Плес? А ведь о них уже лет тридцать как ничего не слышно!». В лучшем случае отлупят всем миром, чтоб не кощунствовал. В худшем – похватают колья и топоры. Слишком хорошо знают смолены, чем промышляют упыри, проглоты и прочие твари, до поры прикидывающиеся людьми.
Лет через десять знак погибшего рода перестанут узнавать. В каких скрынях хранят боги то, что забыто людьми? Не слишком ли высока плата за то, чтобы не оглядываться в толпе, чтобы не ждать, когда свои же ударят в спину? Свои по крови, по рождению…
Хотя что тебя заставляет лезть к людям? Ступай обратно в лес, в стаю к Серу, к принимающим и любящим тебя. Можно было б, но…
Война… Десять лет войны. Она рубила с плеча, перемешивала куски, заново лепила как получится. Смолены, нордры, герумы, жители Матерой земли… Новая Империя, замирение меж племенами, довольство. Но между людьми и Лесом – вражда. Нет Лесу дела до человеческих бед и обид, незачем ему разбираться, за какое зло одни люди другим мстили. Помнит он только горящие беззащитные деревья, зверей и птиц, согнанных с привычных мест, детенышей, без родителей оставшихся, ягодники вытоптанные, воду, кровью замутненную. Возненавидел Лес людей, начали люди Леса бояться. В ночь последнего летнего полнолуния на празднике у Бора редко теперь человека встретишь.
Но все же через чащу людям ходить надо. Обозу купеческому, если остров огибать, путь вдвое длиннее выйдет. Раньше от одного города к другому наезженные тракты сквозь дебри вели, но за годы войны они частью заброшены были, заросли, частью самими же смоленами разрушены, чтобы враг не подобрался. Вольга провожал обозы через лес. Договаривался со зверями и нежитью, распознавал ловушки хищных тварей, выводил подопечных на верные тропы. И следил, чтобы люди Лес не обижали.
Тинггард, Хофенштадт, Воеславль… Начало пути, конец дороги. Купец отсчитает монеты, стараясь не давать серебра. Сотворит охранительный знак или перекрестится вслед уходящему проводнику, плюнет: «Тьфу, нежить!». И снова корчма на задворках, где никому ни до кого нет дела, где можно расплачиваться заработанными деньгами и ждать следующего тороватого, чтобы вести его куда скажет. Убеждать себя, что нужен людям так же, как Сер своей новой стае – собранным по лесу, отчаявшимся, растерянным, потерявшим своих одиночкам. Заставлять себя не вскидываться, прислушиваясь, когда кто-нибудь из купцов возьмется на привале рассказывать спутникам последние сплетни из столицы Империи Лагейры, о новой императрице Бертильде Ольгейрдоттир или потчевать собравшихся байками о предводителе нежити Серебряном Пламени. Только уронить лоб в ладонь, опустить голову так, чтобы упавшие волосы закрыли по-прежнему молодое, не изменившееся за шестнадцать лет лицо.
Может быть, и не было нужды так торопиться, гнать по дороге, потом под брань разгневанного стражника протискиваться в узкую щель между створок закрывающихся ворот? Заночевал бы в поле, не в первый раз. Но что сделано, того не воротишь, обратно за городские стены не попросишься. Здравствуй, город Тинггард.
По правую руку грязный приземистый домишко. Над входом, тускло освещенным горящим в плошках маслом, привешены щербатая кружка и клок сена. Трактир, привратный постоялый двор. Задержаться здесь или поискать в незнакомом городе что-нибудь более достойное? Пакостное место. За версту несет опасностью. Но пока сыщешь другое пристанище… Уже темнеет, а после захода солнца вряд ли кто откроет дверь незнакомцу. Ночевать же на улице… Или городская стража, не желая утруждать себя разбирательствами, упрячет «побродяжку» в узилище, или нападут обычные той тюрьмы постояльцы, временно гуляющие на воле. С тем же успехом, что и в обычном трактире.
Рыцарь вспомнил об обычае городских жителей выплескивать из окон разные нечистоты. Неизвестно, грешат ли этим нордры, но лучше схватиться в открытом бою с несколькими головорезами, чем быть разбуженным льющимися за шиворот помоями.
Да и кому придет в голову нападать на Божьего Пса? Все знают, что отменно обученные сражаться рыцари нового ордена денег и драгоценностей с собой не носят, а оружие их и доспехи настолько приметны, что сбыть их нет никакой возможности.
И стоит ли бояться нападения? Даже если убьют, это будет смерть в бою. Похуже, чем на ратном поле, но все же…
Еще раз оглядев небо (грозные тучи, подгонявшие его на дороге, все как одна исчезли), Лотарь фон Элленштайн вздохнул, спешился, привязал лошадь у замызганной коновязи и вошел в корчму «Ведьмино чрево».
О, истину говорят мудрые люди! Кого Аллах хочет наказать, того он лишает разума! Как можно было поверить тому проходимцу на базаре? Ведь всякому правоверному известно: голубые глаза бывают только у хитрецов и изменников! Как можно было пойти с ним в эту грязную харчевню? За каким товаром мог уйти коварный, оставив доверившегося ему простофилю в этом гнезде шайтана? О Аллах! Почтенная Фатима, старшая жена многомудрого Джаффара-ад-Дин, не дождется сына домой. Сам хитроумный Джаффар-ад-Дин тоже не дождется.
Али осторожно огляделся. Белокожие жители проклятого северного острова вообще не отличаются красотой (к их женщинам это не относится, нет-нет, ни в коей мере!), а тут собрались… Ифриты! Кровожадные демоны пустыни! Даже на мосту Аль-Джамаль, в прибежище нищих, не встретишь таких отвратительных рож!
О многомудрый Джаффар-ад-Дин, почему именно из этой земли решил ты вывозить невольников? Разве светлобородый бешеный зверь, почему-то похожий на человека, будет хорошим рабом? Он перебьет всю команду корабля прежде, чем тот пристанет к благословенным берегам Бары. Если это порождение шайтана вообще удастся схватить. А их женщины? О, воистину прекрасны они, но любая перережет глотку мужчине, осмелившемуся купить ее! Как жаль, хитроумный отец мой Джаффар-ад-Дин, что некому будет рассказать тебе об этом.