Татьяна Апраксина – Реальность сердца (страница 16)

— Господин управляющий! Господин управляющий! Слуга немилосердно тряс Фиора Ларэ за плечо и светил в лицо. Время, по ощущению управляющего, было на редкость неподходящее: только-только начинался рассвет. Два сладких часа утреннего сна отправились в воронье гнездо. Что вообще могло случиться? Прошлый раз подобным образом управляющего разбудили, когда явился Элграс. Теперь — опять брат? Сбежал из своей ссылки? Или еще что-то?

— Пожар? — спросил Фиор, прикрывая глаза ладонью. — Король? Принц?

— Неизвестный господин настоятельно требует встречи с вами.

Ларэ подумал, что сходит с ума. Какой еще неизвестный господин? Кто такой мог явиться на рассвете в Энор, да еще и заставить слуг доложить о себе? Он сел на постели, отмахнулся от слуги, который так и норовил посветить управляющему в глаза, запустил руки в волосы.

— Как выглядит этот господин?

— Как разбойник с большой дороги, простите, господин управляющий…

— Так чего ради вы впускаете в дом разбойников?!

— Он ожидает вас у ворот.

— Ну, а помимо разбойничьего вида? — Ларэ поднялся с постели и принялся собираться. Если «разбойник» разбудил его без повода, придется арестовать его и сдать столичным приставам. Дабы неповадно было являться в такое время без предупреждения.

— Лет побольше тридцати, конь — отменный агайрец, костюм — серый…

— У коня?!

— У гостя, господин управляющий!

— Что же, он не представился? — Приметы Фиору ничего не сказали. Господ на хороших агайрских конях в Собране хватает, а серое в дороге носит каждый третий.

— Отказался, господин управляющий! Надевать парадный костюм ради невежливого и незваного гостя не было ни малейшего желания. Ларэ накинул поверх рубахи жилет и пальцами поправил волосы. Он взял с собой двух охранников с факелами — на всякий случай; мало ли, что за сомнительный тип пожаловал, если уж Эрин обозвал его разбойником с большой дороги. Разбойники, конечно, на мерцах не ездят, но — мало ли, мало ли… На фоне алой рассветной стены человек и конь казались выкованными из черного металла или выписанными через трафарет: черное на красном. Слившиеся в одну фигуры, неподвижные и безмолвные. Фиор, досадуя на свою близорукость, подошел поближе.

Профиль человека, убравшего волосы под темно-серую шелковую косынку, а поверх нее накинувшего простой плащ с глубоким капюшоном оказалось Фиору удивительно знаком. Герцог Гоэллон стоял, положив руку на холку коня; заслышав приближение Ларэ оглянулся и жестом попросил отослать охранников.

— Откуда вы здесь? — опешил Ларэ. — Вы же должны быть на севере?

— Я предпочел бы быть на севере, — невесело улыбнулся Гоэллон. — Знаете, Ларэ, все так забавно — воюя на севере, я мечтал оказаться дома, но не успел я вернуться, как уже хочу обратно. Там все как-то проще и спокойнее… Впрочем, я разбудил вас вовсе не для подобных признаний.

— Может быть, вы пройдете в дом? Напоите коня, позавтракаете?

— Не могу позволить себе этой роскоши.

— Что случилось? Вместо ответа герцог полез в кошель на поясе и достал оттуда небольшой, в половину ладони, предмет, протянул его Фиору. Тот с недоумением уставился на ярко-белый квадрат из непонятного материала. Ширина и длина — примерно в палец, толщина в фалангу пальца. Фиор повертел шелковистую на ощупь штуковину, и обнаружил, что это — миниатюрное подобие книги, вот только бумага — невозможно, невероятно тонкая и гладкая, по краю скрепленная непонятным образом. Если это вообще была бумага: она больше походила на засушенные лепестки вишни или жасмина. Листы словно держались сами собой, но позволяли, проведя ногтем по краю, раскрыть крошечную книжицу наподобие веера, только пластины-листы шли не параллельно друг другу, а одна следом за другой.

— Что это, герцог?! — странная, непостижимая вещь жгла пальцы, словно раскаленная. — Откуда это? Герцог забрал у Фиора странную книжицу, отделил один листок и потянул. Тот с едва слышным треском отделился от края — не оборвался, а именно отделился от более темной полосы, которая шла вдоль одной из граней. Листок этот Гоэллон протянул Фиору, саму же штуковину убрал обратно в кошель.

— Вы никогда не видели записок на подобной бумаге?

— Это все-таки бумага?

— Да, это бумага. Правда, делают ее весьма и весьма далеко. Настолько далеко, что когда эту книгу для записей выронил один из посетителей королевского дворца, я был крайне удивлен…

— Где?

— Фиор, вы добрый омнианец, и сейчас не лучший повод обращать вас в ноэллианство. Скажем так, в нашем мире ее не делают.

— Легко поверить, — кивнул Ларэ. — И кто выронил эту… вещь?

— Позвольте, я отвечу на этот вопрос чуть позже? Сначала мне хотелось бы задать вам несколько своих. Вы были свидетелем некоторых событий во дворце и вокруг. Вы не желаете мне рассказать что-нибудь? Может быть, вас что-то насторожило? Удивило?

— Меня многое удивило, — признался Фиор. — Очень многое. Герцог отошел от лошади, скинул плащ и расстелил его на траве у ворот, сел и кивнул управляющему на свободную половину. Ларэ сел, скрестив ноги, провел руками по волосам и уставился вдаль, туда, где между колоннами деревьев, росших вдоль аллеи, виднелось рассветное небо, светлеющее с каждой минутой. Ему было что рассказать герцогу Гоэллону, и, пожалуй, тот был единственным человеком, с которым Фиор мог поделиться всем, что его пугало и удивляло. Но с чего начать?..

— То, что меня удивило — все это было в прошлую девятину. Сюда редко доходят новости. Последнее, что я видел — арест герцога Алларэ, там же я услышал, что и герцогиня арестована. В тот день принца Элграса отправили в Брулен…

— Господин Ларэ, об этом я знаю. Об этом и еще о многих новостях, которые до вас, видимо, не дошли. Я спрашиваю о другом. Вы ведь понимаете, что с прошлого лета все в Собране идет кувырком? Или вам кажется, что все в порядке? — герцог, сидевший рядом, повернул к Фиору усталое, встревоженное лицо.

— Нет, мне не кажется! То, что рассказал мне Элграс, пока был здесь — это попросту безобразно! — управляющий почувствовал, что веревочка, удерживавшая горловину мешка с его возмущением, недоумением и гневом, таки ж лопнула. – Мальчика, кажется, решили сжить со свету. Насколько я понимаю, принц Араон пошел тем же путем, что покойный принц Элор! Епископ Лонгин и мой отец, кажется, с ним совершенно согласны. То, в каком состоянии Элграс приехал сюда — это невозможно! И, герцог, простите, но вы все это время были рядом, и ничего не сделали! Вы не препятствовали ни епископу, ни старшему принцу…

— Вы неправы, Фиор, — устало выдохнул Гоэллон. — То, что мог — я делал. Скажите, Элграс ничего конкретного не говорил о том, что нашло на его брата?

— Нет, он не понимал причин такой перемены. Элграс не самый милый мальчик, но он всегда относился к брату с любовью. Он не злопамятен и все трения не считал значительными. Но с начала зимы брат к нему переменился. Он не только озлобился и принялся вполне намеренно интриговать. Араон стал действовать так, будто ему подсказывал некто весьма опытный. Он постоянно выставлял Элграса перед отцом в дурном свете, и епископ Лонгин ему в этом способствовал.

— Да, я заметил эту перемену, но ошибочно считал, что это следствие общения с покойным графом Агайроном. — Покойным? Фиор сглотнул. Кажется, он слишком многого не знал… — Тот признался однажды, какие ценные советы давал племяннику… очень раскаивался, надо сказать, и просил прощения. Значит, с зимы… еще что-нибудь?

— Элграс говорил о том, что брат с кем-то встречается ночами в саду. Редко. Раз в девятину. Он не уверен, но он слышал, как Араон куда-то тайно уходил и возвращался.

— Так-так-так… еще что-то?

— Пожалуй, все. Еще — я не понимаю, что происходит с моим отцом! Он…

— Понимаете, Ларэ, понимаете. Просто признаться себе не хотите. Ваш отец сходит с ума. Как его старший брат, как его отец… и как старший принц.

— Вы…

— Я, Фиор, я. Когда-то я помог Ивеллиону избавиться от брата. Принц Элор был безумен уже к тридцати годам, и ясно было, что подобный король — погибель для Собраны. Ивеллион продержался еще пятнадцать лет… Ладно. Что еще вы можете сказать?

— Арест герцога и герцогини Алларэ — это тоже списать на безумие?

— Только арест? — что-то в тоне герцога заставило Фиора вздрогнуть и вплотную повернуться к собеседнику, так, что лица разделяло не больше пяди.

— Простите, я вас не понял…

— Мио Алларэ умерла в Шенноре в пятый день четвертой седмицы Святой Иоланды, — герцог ронял слова, как льдинки в ручей.

— Мать Оамна… Фиор отвернулся, глядя через левое плечо на раскидистый вяз, росший в начале аллеи. Прижатая к сердцу правая рука онемела, и слова заупокойной молитвы не шли на ум. Мио, золотая девочка Мио…

— Про гибель Анны Агайрон вы тоже не знаете?

— Как?!

— Мио и Реми обвинили в отравлении Анны. Она действительно скончалась, выпив отравленного вина. Это произошло во дворце. На следующий день был арестован Реми. При вас же! Ларэ, проклятье, вы живете в тридцати милях от Собры, а кажется, что в къельском лесу… Фиор почти не слышал, что ему говорит герцог. Мио умерла? Анна умерла?! С ветки вяза сорвался лист, зеленый, молодой и крепкий. Оторвался от ветви, полетел по ветру вдаль по аллее. Черный на розовеющем утренней зарей небе, одинокий, слишком рано лишившийся связи с питающим его деревом. Он кружился в воздухе, беспомощный и бессильный — и теперь оставалось только упасть на землю и истлеть прежде времени, задолго до наступления осени. Истлеть, пока собратья ловят небесный свет и наливаются зрелой силой…