Татьяна Апраксина – Башня вавилонская (страница 40)

— Я подумаю, — искренне обещает Антонио. — Скажите, а что бы вы сделали на моем месте?

Это он не оправдывается и не спорит, а собирает другие точки зрения: такие, которых не может обеспечить сам себе.

— Когда?

— Когда вам бы показалось правильным.

— Как минимум, поддерживал бы связь. Чтобы все знали, что происходит. И чтобы принятые решения на самом деле были результатом выбора, а не слепым шараханьем на звук в темноте. На минном поле.

— Интересно, — трет переносицу да Монтефельтро. — В сущности, вы говорите, что я должен был предать Морана. Выдать остальным его маленький секрет воздействия на Шварца, например. Но у вас это звучит как нечто правильное. Интересный этический момент…

— Интересный… но начни вы еще раньше, возможно, вам не пришлось бы предавать никого. Как вы понимаете, я это и себе говорю довольно часто.

— Вот это вы совершенно напрасно. Ничего общего. — Антонио негодующе отмахивается, как будто некоторые вещи можно просто отменить по мановению руки. — Если бы Моран затеял мятеж, его можно и нужно было бы убить. А он… а он просто разлагался заживо, и все, — неожиданно грустно заключает бедное головоногое. — И так ничего и не понял.

— Хорошо, — говорит крючконосый человек за отдельным столиком. — Хорошо. Я уже сказал, что если я ошибся, я с удовольствием принесу извинения Мировому Совету Управления в целом и всем его делегатам по отдельности. Могу сделать это прямо сейчас. Вам не годится? Вы хотите знать, чем я руководствовался? Отлично. — Он совершенно неподвижен, Одуванчик. Кажется, что шевелятся только мышцы, отвечающие за речь. — Говорят ли вам что-либо вот эти имена: Сабина Рихтер, Джонас Ин, Альдо Дзанни? Автокатастрофа, сердечный приступ, несчастный случай на горном курорте?

Лим слегка шевелит манипулятором. Теперь подборку могут видеть все, кто в зале.

— Все трое — сотрудники Комитета внутренней безопасности МСУ. Все трое в разное время стали объектами внутреннего же расследования по подозрению в утечке. Расследование не дало однозначного результата.

Черт побери, думает Джастина, у нас нет этих данных, у меня нет этих данных.

Совет тщательно избегает всех мыслимых обвинений в пристрастности. Его интересы на заседании представляет дежурный член Конфликтной комиссии. Йоко Фрезингер, лучшее — или худшее, смотря на чей взгляд, — сочетание черт двух, несомненно, великих народов. Франконское виртуозное крючкотворство, ниппонское коварство и удвоенный педантизм. Одуванчику нужно было свериться с расписанием дежурств в Конфликтной комиссии, прежде чем начинать свою авантюру.

— Господин Лим, уточните, пожалуйста, владели ли вы этими данными, обращаясь к прессе?

— Госпожа Фрезингер, именно этими не владел.

Впрочем, он, кажется, сверился. Сволочь, герильеро поганый. С другой стороны, это тавтология.

Он не сказал «я высказался и тут ко мне набежали те, кто давно хотел отстреляться по той же мишени, набежали и принесли все, что у них лежало в защечных мешках, мне осталось только отделять зерна от плевел». Не сказал. Но все поймут.

— Благодарю. На основании каких именно проверенных и прочих данных вы составили свое первое обращение к прессе, а конкретно к Пятому каналу телевидения оккупированной территории Флореста?

— Я прошу занести в протокол, что я, как законно избранный депутат законно избранного парламента республики Флореста, никакой оккупации моей страны никакими внешними силами не признаю, — Одуванчик слегка наклонил голову. — В случае попыток любой внешней силы превратить этот термин в нечто более серьезное, нежели юридическая условность, я также намерен противостоять этим попыткам с оружием в руках. Точка. Зафиксировано? Спасибо большое, мы можем больше не возвращаться к этому вопросу. Госпожа Фрезингер, я составил это мнение на основании всего моего предыдущего опыта. Признаюсь, это была достаточно узкая выборка — но уж какую выдали.

Идиот! Тебе же спасательный круг бросали! Вот и сказал бы, что как раз в оккупации все и дело, а ты что? Ведь говорили же, ведь обсуждали же… Он идиот — и я идиотка. Он не понял. Не понял он. Не поймал интонацию. Мы привыкли уже, что он шустрый и все ловит… а теперь поздно.

— Я прошу занести в протокол, — не оборачиваясь к секретарю, спокойно говорит Фрезингер, — необходимость рассмотреть выполнение господином Сфорца условий концессии. Благодарю, продолжим. Господин Лим, я еще раз повторяю вопрос: на основании каких сведений, — она выделяет последнее слово тоном, — вы составили свой прогноз? Вы понимаете разницу между опытом и сведениями? Вы имеете право воспользоваться услугами переводчика.

Треклятый Одуванчик все неправильно прочел… и решил, что это ловушка. И что он обязан в нее попасться. И дело даже не в том, что его неправильно поняли бы дома… а в том, что он так думает — и все поставил на то, что в новом мире, после переворота, ему позволят так думать, так говорить и так действовать.

— Спасибо большое, госпожа Фрезингер, возможно, позже, когда я устану, я попрошу об этой услуге, латынь для меня все-таки третий язык. Взгляните вот сюда. — А вот это уже не сюрприз, это они готовили, — вот примерно такие формы принимало общение кое-кого из моих бывших товарищей по партии, а также некоторых соседей по континенту, со службами МСУ.

Аудитория разнообразно выражает эмоциональный шок. Картинка на гигантском экране и впрямь впечатляющая. Это было человеком… было и есть, потому что это не снимок, а остановленная на первом кадре видеозапись. С субтитрами.

— Это не у нас, — слегка улыбается Одуванчик, — это на западном побережье. Послушаем? Тут всего полторы минуты.

— Не возражаю, — говорит Фрезингер.

И аудитория выслушивает девяносто три секунды признаний некоего агента Комитета безопасности, который получил задание препятствовать объединению главной оппозиционной группировки и тамошних концессионеров.

— Я не могу, повторяю, не могу доказать, что последний тур уже наших собственных, флорестийских внутренних неурядиц, повлекший за собой интервенцию МСУ, имел в подоснове нечто похожее. Более того, возможно, у меня сложилось предвзятое впечатление. Но вот на этом я… вырос.

А это вам за «выполнение условий концессии». Но уже поздно, лишнее уже сказано. А ведь объясняла же… что для доброй половины Совета он — клиент Франческо. Клиент в ромском смысле слова. Сколько бы он сам ни считал себя независимой единицей.

Пальцы рыщут по клавиатуре, почта уходит, проваливаясь в черные электронные отверстия, идеи, рекомендации, предложения — какую позицию занять, как вытаскивать. Только до источника всех бед не дотянуться, не подать сигнала. Есть ведь и жесты оговоренные… есть — да все не на тот случай.

— Позвольте мне выразить глубокое негодование по поводу увиденного. Если не ошибаюсь, это теракт в Киту. Тринадцать лет назад. Тем не менее, хотелось бы все-таки услышать, каким образом политика расформированного полтора года назад Комитета безопасности на территории Пирув-Ла-Либертад в позапрошлом десятилетии лично для вас связана с возможными последствиями звонка проректора Морана сотруднику корпорации Сфорца Щербине?

— Образ действия, госпожа Фрезингер, часто долговечней организаций. Образ действия и сила привычки. Теракт в Киту был 13 лет назад. Последнее убийство-провокация, совершенное сотрудником Комитета безопасности в Терранове, было полтора года назад. За десять лет много что войдет в привычку. Я могу быть кругом неправ. Но это прекрасно, если я не прав, не так ли?

«А уже моя сила привычки мешает мне верить в прекрасное.»

— То есть, вы признаете, что сделанные вами прогнозы были основаны только и исключительно на обобщенном негативном опыте, полученном в длительный период до образования Антикризисного комитета?

Джастине делается несколько не по себе. Фрезингер слишком легко и очевидно подсказывает компромиссное решение «сойдемся на том, что это дело прошлое». Всем известна ее позиция в отношении покойного Личфилда, выразившаяся в уже ставшем афоризмом «Тогда предлагаю создать комитет антибезопасности». Высказано было еще во времена войны с Клубом и зачисток в Совете. Дескать, если вот это — безопасность…

В сущности, Одуванчика она кромсает на салат, сочувствуя его позиции. Но — слишком уж легко.

— На этом опыте, на представлении о сроках, в которые этот опыт вымывается, на страхе перед ошибкой.

Кажется, Деметрио эта легкость тоже не нравится. Они допускали и такое развитие событий — но не настолько быстро. Не в первый же день, не в первые же часы. Как будто Фрезингер торопится заключить мир — или убрать Деметрио с дороги и с повестки и заняться чем-то более серьезным.

— Благодарю вас, господин Лим. У меня вопросов больше нет. Если кто-то из присутствующих желает задать вопросы, я прошу делать заявки.

Если никто из присутствующих не захочет сделать нам пакость в ближайшие пять минут, думает Джастина, придется срочно запускать свои заготовки в зале. А это риск — заметят, поймут. Так что, Господи, пожалуйста, пусть кого-нибудь немедленно укусит муха. Что угодно. Ложное обвинение, компромат, любую глупость или нелепость — только не уползать отсюда в положении официально признанной бедной деточки, которую трудное детство заставляет говорить гадости. Нас собьют на подлете и никакие меры безопасности не помогут. Мы заявились на лидеров континента, а не на этот… пшик.