Татьяна Апраксина – Башня вавилонская (страница 35)
А наши теперь ориентируются на меня, даже те, кто старше — потому что я работаю в комитете, потому что они уже знают, сколько ступенек я перепрыгнула на этом деле, и две личные беседы, все идет в зачет. Они только не знают, что я не знаю, что мне делать с собой, а я знаю, что они не знают, что я не знаю.
Добрый, добрый мистер Грин — заклинил хомяку колесо. Хомяку теперь не бежится. А прочие хомяки подпрыгивают и спрашивают «куда бежать?», полагая, что это очередная смена курса.
Красота-то какая. У меня под рукой ресурс, который может запросто устроить переворот и составить правительство какой-нибудь террановской территории. Даже не одной. Всех, кроме Флоресты. Постучаться к господину Сфорца, спросить: вам дивизия хомяков без курса не нужна?
И скажет он, куда нам идти. И мы пойдем. Все.
И назовут нас леммингами.
Леммингами нас назовут — и даже хуже, потому что лемминг это белки, жиры и некоторое количество углеводов…
Анна возвращается к столу, открывает рабочую почту и сводку новостей, находит нужное. Берет лист бумаги — бумагу, с которой возможна утечка в реальном времени, еще не придумали — и начинает составлять план. Через час она отправит десяток сообщений разной степени корректности…
Если у кого-то есть свободное время, то напоминаю, что сегодня начнет заседание экстренная сессия Конфликтной комиссии по делу некоего Д.Лима. А у некоего Д.Лима пока нет своего аппарата в Старом Свете, что может повлиять на исход…
А уж как вы это прочтете «мы ему обязаны», «нам намекает Антикризисный комитет» или «это может быть интересным» — дело ваше.
Амаргон правильно сказал: мир стал маленьким. Перед рассветом ты в Новгороде, к завтраку в Лионе, а еще до полуночи — во Флориде. Два перелета, прыжки из машины в машину, лестницы, коридоры и лифты. Червоточины в плотном пространстве между разными мирами: университетом, Советом, корпорацией.
Еще в Лионе у трапа самолета его взяли под охрану незнакомые ребята из головного офиса и бдительно, как ценный груз, передавали из рук в руки до отлета — а потом уже свои, более разговорчивые и насмешливые. Знакомая машина, знакомые запахи. В Европе даже освежители в салонах машин были другие, какие именно, фруктовые или хвойные, морские или цветочные — уже не вспомнить. Другие. Все там было другое, земля и небо в особенности. Другой табак. Другая кожа.
Теперь и дом оказался за тонкой прозрачной пленкой различий. Словно за слоем полиэтилена, который надо бы прорвать.
— Тебя вообще велели доставить в багажнике, в мешке и с кляпом.
— Кто?
— Анольери.
— Это он пошутил…
— Он не умеет. Так что полезай. — И даже сделали вид, что сейчас наденут наручники.
Вот так и понимаешь, что ты дома. По изяществу шуток.
Или не шуток.
Его никто не фиксировал, но что-то висело в воздухе такое, что воображению сам собою представлялся тот подвал, в котором Алваро уже успел побывать, каталка, разнообразный инструментарий… и никакого Франческо Сфорца, а наоборот, некая стандартная «процедура». Даже холодно стало.
И ведь наверняка не будет ничего. И, кажется, тошно как раз поэтому.
Как личный помощник, он знал — на территории главного здания никого не подвергают никаким экзекуциям. На прочих базах при необходимости случается всякое. Но мало и редко, и даже слухи ходят только иногда и только очень завиральные. Его самого засунули в подвал, где служба безопасности хранила спортивный инвентарь, и то от некоторого удивления. Хотя пара камер на всякий случай есть и содержится в порядке. Темно, тихо. Холодно. Заперли бы — было бы хорошо. Нет никого, никто не пустит остатки нервов на бахрому.
Сейчас ведь все, все и каждый сочтут своим долгом высказаться.
Его ведут коридорами, привычной дорогой, сам добрался бы с закрытыми глазами, через приемную, мимо очередной Марии — в щели между сопровождающими разглядел: Пилар, в кабинет.
— Доставлен с вручением! — рапортует старший группы.
— Спасибо. Можете оставить… где-нибудь, — отзывается Франческо.
Дева Мария, это что ж я такого натворил?
Стража-телохранители-служба доставки блудных секретарей расступаются, освобождая место свету и воздуху.
Господи, а это, кажется, не я натворил-то.
Что за люди, нет, ну что за люди — им любимое начальство на две недели доверить нельзя. Забудут поливать, удобрять и полировать. Оно ведь, любимое начальство, в быту — как слепоглухонемая пальма. Ни словами сказать, ни пальцами показать, чего ему не хватает, на вопросы ответить не может, потому что как та пальма: не понимает ничего. Только вянет себе, желтеет и сохнет.
И теперь сидит желтая-желтая и раскладывает пасьянс. Вместо научных подвигов и зубодробительных открытий. Даже вместо своих дурацких дистанционных производственных конференций и чтения новостей в четырех окнах параллельно.
Для начала надо поставить начальству под руку вместо манипулятора большую кружку с чаем, не слишком горячим, но чтоб еще слегка парил. Потом кондиционер слегка подстроить, а то тут как-то замогильно. Диск новгородский засунуть в щель терминала. Подождать, пока окошко с отчетом выпрыгнет на экран поверх пасьянса. Вот сейчас он впитает и, может быть, зашевелится.
Пальма как есть. Поливать чаем, удобрять данными. Плоды собирать и тщательно уничтожать — чтобы не образовалась критическая масса.
— Франческо, вы меня сейчас солить будете?
— Сгинь, — командует начальство.
Сработало.
Далеко Алваро уходить не стал, устроился с кофейником в приемной и начал читать новости. Как ни странно, никто его не трогал и руками не хватал — даже через почту — возможно, солить его собирались потом, а сначала тоже хотели удобрить им несчастную пальму.
Разумная стратегия, максимум пользы из одного секретаря… Вдвойне разумная стратегия, от таких новостей секретарь себя съест сам. Экономия.
Вопль «Кто принес эту мерзость в мой компьютер и где этот Васкес?» раздался через 55 минут от прибытия, был громким, злобным и жизнерадостным. Ура. Заработало.
— Это я принес. Это вам из Новгорода посылка от господина Левинсона. И из Лиона к этой посылке аннотация. — Цитаты по памяти, все как сказал Эулалио. — А еще там наш бывший друг Карл есть. В посылке. Я в шоке, я просто в шоке. — болтает Алваро, порхая бабочкой вокруг начальства. — Он у нас боевик, оказывается, он у нас наемник и партизан! Вот наберут всяких по объявлению…
— Сядь, — рыкает Франческо. — Не жужжи. Посмотри, кто на месте. Нет, будить никого не надо, да?
— Кто же сейчас спит?
— Сотрудник считается спящим по окончанию рабочего дня, — изрекает начальство новую феодальную мудрость.
Алваро выразительно смотрит на часы. Молча.
— Ну я на месте… — говорит Максим по селектору приемной. — Остальные сейчас будут. За исключением Джастины. Ее можно не ждать.
— Почему? — удивляется Франческо. Не тому, что Максим подслушивает, а демонстративному отсутствию жены.
— Потому что ее самолет в настоящий момент находится посреди Атлантики и вряд ли развернется.
Вот теперь понятно — Джастине было не до того, она с Амаргоном возилась, а наша пальма без ее внимания завяла вконец. Хотя причина, конечно, не в отсутствии Джастины. Причина у нас кроется на генном уровне. Как в его любимых дрессированных микробах. Образовалась в результате селекции. Бывают искусственно выведенные крысы для опытов, которые очень быстро стареют, а бывают искусственно выведенные флорентинцы, которые… на самом деле пальмы. Для опытов не годятся.
Полный состав доверенных лиц, за исключением Рауля, которому ехать далеко: Максим, вот кто в полировке не нуждается, блестит и сверкает, и ни складочки лишней; устрашающая Harpia harpyja, жена его, как всегда элегантная и полудохлая на вид, и Анольери, похожий на богомола-плантатора, в белом костюме. И все смотрят, как будто заранее прикидывают, какой кусок будут отрезать и жарить.
Ну вот он я… режьте меня, ешьте меня, но я вам сначала сам все оторву.
Нет, не успею.
— Я прошу всех… — Франческо, он сидит за столом, но чувство такое, будто он из него поднимается до самого потолка, как дракон из озера, и тень ложится за пределы кабинета, за стены здания, накрывая пол-Флориды, — просмотреть эти данные и сказать мне, почему у нас их не было раньше.
И вот они пять минут сидят и смотрят, и только потом, когда устают таращить глаза и открывать рты, начинают отвечать.
— Потому что вы забыли, чем я занимаюсь, — хищно улыбается Harpia harpyja Камински. Как будто рада, что ей задали такой вопрос. — Были бы данные — я бы обработала и получше.
— Потому что я занимался совершенно иными проектами, — смотрит в стол Максим. Даже слегка покраснел. Стыдно ему, вот, спрашивается, почему ему всегда стыдно за то, в чем он не виноват?
— Потому что подобная работа находится в ведении службы внешней безопасности головного филиала. — На Анольери как сядешь, так и слезешь. Не его дело, и все.
Он по весне в ответ на какой-то похожий вопрос сформулировал кредо своего отдела: «Офицер службы безопасности должен не мир спасать, там и так, как ему в голову взбредет, а исполнять должностные инструкции и приказы старших по званию. Именно в такой последовательности». На это даже у Франческо слов не нашлось. Совсем.
— Ну вот, поздравьте себя. Мы тут все занимались другим и не ведали, да? И имели право, да? А теперь у меня к вам другой вопрос — а кто будет этим ведать? — злобный и несправедливый пальмодракон глядит на всех четверых как Кецалькоатль на тех олухов, что ему пытались людей в жертву принести. — Лет через пять-десять, допустим, МСУ. Снова. Окончательно реорганизуется и восстанет из праха. А сейчас кто? Я вас спрашиваю.