Татьяна Александрова – Кузька и другие сказки и сказочные повести (страница 5)
Мудрый профессор посмотрел на капельки крови, достал из аптечки йод и большой хороший бинт, разулся и хорошенько завязал себе мизинец на левой ноге — он был очень рассеянным, этот Мудрый профессор.
Тут он вспомнил, что обещал зайти к друзьям — посмотреть щеночков. Друзья жили ниже этажом, у них были две прекрасные собаки, а теперь ещё пять щеночков.
«Щеночки подрастут, — думал Мудрый профессор, — и я не узнаю, какие они были маленькие».
Он пробрался к двери, стараясь не наступить на осколки, и спустился этажом ниже.
Щеночки были чудесные, один другого лучше. Они ползали по низенькому загончику, валялись кверху лапками, натыкались друг на друга. Один щеночек подумал, что завязанная нога Мудрого профессора тоже собачка, тем более что бинт развязался и висел, как длинный белый хвостик, и стал играть с ногой Мудрого профессора.
— Вас не тревожит? — спросила Мудрого профессора хозяйка. — Что у вас с ногой? Ничего страшного? Кстати, давайте я перевяжу вам мизинец.
Мудрый профессор поблагодарил, попрощался, вышел на лестничную площадку и поскорее снял бинт с ноги.
«Как же я так? Разве можно так ошибаться? Ай-яй-яй!» — подумал он, остановившись у своей двери, и позвонил.
Никто не ответил.
«Странно! — подумал Мудрый профессор. — В квартире кто-то был, это я точно помню».
Он позвонил ещё и вспомнил, что час назад в квартире был он сам. Он мог бы открыть дверь ключом, но ключ остался с той стороны двери. И поделать с этим было нечего.
У Мудрого профессора была замечательная жена, но она тоже была профессором и давно ушла на работу. А ещё у него были прекрасные дети и чудесные внуки, которые жили в том же доме, только на первом этаже.
Профессор понюхал часы, сам удивился, зачем он это сделал, догадался, что хотел посмотреть, который час, посмотрел и пошёл вниз по лестнице — к своим внукам. На втором этаже он хлопнул себя по лбу — ведь есть лифт! — вызвал лифт и поехал к себе на двенадцатый этаж. Опять долго звонил и ждал у своей двери. Потом спустился на первый этаж и до прихода жены играл с маленькими внуками.
За это время он изобрёл бесшумный автомобиль и несколько видов машин, которые прекрасно работают на солнечной энергии.
Он изобретал сказочные вещи, а сказок совсем не помнил. Хотя внуки Мудрого профессора то и дело требовали от него рассказывать сказки.
«Какой ужас! — думал Мудрый профессор. — Решительно ни одной сказки не могу припомнить. Даже тех, которые сам же рассказывал вчера. Придётся опять сочинять что-нибудь этакое».
Зато внуки прекрасно помнили почти все сказки, которые им сочинил Мудрый профессор то зимним вечером, то летом во время прогулки по лугам и лесным лужайкам. Иногда они рассказывали их своему дедушке.
«Постойте, — говорил Мудрый профессор. — Я их где-то слышал, но не могу припомнить где. На симпозиуме? Нет, пожалуй, на коллоквиуме. Словом, на каком-то заседании или совещании. А скорее всего, в кулуарах».
Вот эти сказки.
Нескушанный сад
У девочки Машеньки был кот Мурзик. По вечерам она рассказывала ему сказки. Кот лежал в кукольной кроватке и мурлыкал. Потом он убегал куда-то, а Маша засыпала.
Но однажды он сказал:
— Мяу! Бежим за мной!
Ура! Мурзик научился говорить. Слушал, слушал сказки — и научился! И Маша смело побежала за ним по деревьям, по крышам, по заборам, а потом вместе с другими котами — по траве.
Вдруг впереди что-то засверкало, заиграла музыка.
— Нескушанный сад! — Мурзик показал на высоченные ворота.
На них лезли коты и кубарем валились обратно. А внизу — писк, визг, шерсть клочьями!
— Там дыра, — сказал Мурзик. — В неё пролезает только один кот. Вот все и дерутся, чтобы пролезть первыми.
— Встать друг за другом, — сказала Маша, — раз-раз! — и все уже в саду.
— Нет, — ответил Мурзик, — мы, коты, так не можем.
— Бедненькие, глупенькие! — пожалела их девочка.
И ворота открылись. Коты — в сад. И лишь самые отчаянные всё ещё дрались за узкую лазейку.
Чего-чего не было в этом чудесном саду! Сверкали маленькие радуги. Цвели и звенели колокольчики. На деревьях среди разноцветных листьев качались то ватрушки, то сосиски, то пёстрые клубки. На одном дереве вместо листьев были ленточки, а вместо цветов — бантики. Тут и там били молочные фонтанчики. Но вот беда! Фонтанчики пересыхали, а ветки с клубками и сосисками отскакивали от котов под самое небо.
— Моя сосиска! Моя-а-у! — вопили коты, прыгая и падая вниз.
— Никто тут ничего не скушает… — вздохнул Мурзик.
— Бедненькие, голодненькие! — сказала Маша и преспокойно сорвала для Мурзика сосиску.
Что тут началось!
— Не деритесь, пожалуйста! — просила Маша. — Всем хватит.
Всех она накормила, напоила, дала по клубку, и даже толстые пожилые коты весело пустились их разматывать.
— Моя хозяйка! — хвастался Мурзик. — Моя-а-у!
Но вот Маша увидела землянику и захотела её съесть. А ягоды — раз! — и пропали.
«Значит, — решила она, — всё тут для котов, а не для людей. Но зачем им ягоды или те зонтики на дереве? Вот бы маме такой зонтик!» И зонтик упал ей прямо в руки. «А бабушке — вот такой голубой клубок!» И тут голубой клубок оторвался и, как спелое яблоко, упал к ногам девочки.
— Мурзик! Что я знаю! — обрадовалась Маша. — Тут в саду всё можно взять не для себя, а для других. Нужно только захотеть, чтобы всё было у всех!
— У всех? Для других? — удивился Мурзик. — Мы, коты, так не можем. Нам бы хватать и цапать только для себя.
— Сорви мне, пожалуйста, вон ту ватрушку! — попросила девочка.
— Для тебя попробую, — ответил Мурзик. — Нет, попытаюсь. То есть попробую попытаться. Вернее, попытаюсь попробовать.
Он прижался к земле, прыгнул и с криком: «Моя! Моя-а-у!» — рухнул вниз.
И тут сразу умолкла музыка, погасли радуги, хлынул ливень, все кинулись из сада. Вдруг зонтик в руках у Маши сам раскрылся и засветился, чтоб видно было, куда идти. А клубок был до того тёплый — грел Маше руки.
— Знаешь что! — сказал Мурзик, когда ворота захлопнулись за ними. — Ты позаботилась обо всех, а о тебе никто. Вот сад и рассердился!
— Ты так думаешь? — спросила девочка.
И проснулась.
Мурзик сидел у кровати и умывался.
— Мурзик, на самом деле ты сорвал бы для меня ту ватрушку?
«Мур! — весело ответил Мурзик. — Мяу!»
Гиппопоташка
Жил-был Гиппопоташка, милый-премилый. Однажды он бежал по зелёному лугу у себя в Африке, по своей любимой тропинке, и следом за ним бежала его тень. Гиппопоташка очень любил бегать, прыгать и петь на этой тропинке. Один конец её упирался в зелёные джунгли, а другой — в синюю реку. И то и другое — и джунгли и река — были прекрасны.
Остановился Гиппопоташка у реки. Посмотрел направо одним глазом, а там его тень на песке так прекрасно нарисована. Посмотрел в воду, а там его весёлая мордочка вырисовывается и солнце над ней. И Гиппопоташке тоже захотелось рисовать. Что такое «рисовать», он не знал. Просто ему очень захотелось рисовать. Захотелось — и всё!
Он стал искать себе карандаш. Что такое «карандаш», он, конечно, не знал. Совсем не знал. Нашёл большую ровную палку, решил, что это карандаш, и очень обрадовался. И он пошёл по траве.
В цветах он нашёл полянку. Синий ручей тёк посередине, а вокруг был жёлтый песок.
«Очень хороший альбом, — подумал Гиппопоташка, медленно обходя жёлтую поляну. — Очень хороший!»
Что такое «альбом», он, конечно, тоже не знал, но почему-то догадался, что страницы альбома должны быть гладкими. И он ходил и трамбовал, ходил и утрамбовывал своими толстыми лапками жёлтый песок. И песок стал тугой и гладкий.
И Гиппопоташка стал рисовать. Он нарисовал дом, и цветочек рядом, и дерево, и солнце. Он рисовал и пел. И так получилось красиво, что Гиппопоташка очень захотел показать кому-нибудь рисунок и позвал своего лучшего друга Ихтиозаврёнка.
Ихтиозаврёнок смотрел, а Гиппопоташка молча стоял рядом.
— Вот это да-а! — сказал поражённый Ихтиозаврёнок.
— Тебе понравилось? — спросил Гиппопоташка.