Татьяна Абиссин – Непростые истории о самом главном (страница 5)
— Тональ, — бормочет он, засыпая вновь, и теперь ему снится белокожая девочка с золотыми волосами, которая носит на шее вместо камеры длинную гирлянду из красных цветов, растущих на островах Шочимилько.
Шестой день — Майк уже отчаялся запечатлеть неуловимого водного жителя — приносит неожиданный успех. В сетке вместе с мерзко пахнущей черной жижей попадается крупная амфибия. Шнайдер должен признать, что это животное отличается от всех виденных экземпляров. Он привык к бледным альбиносам с розовыми жабрами и нежной почти человеческой кожицей. А этот — сильный, крупный, отбивающийся задними лапами, тыкающийся большеротой головой, глянцево-черный — от грязи, слизи и собственного насыщенного цвета. Да уж, головастиком это тридцатисантиметровое существо не посмеют назвать.
Майк в восторге демонстрирует чумазого аборигена Шочимилько, говорит о его статях и возможностях, о необыкновенной удаче, а Эми удерживает в кадре лобастую трапециевидную голову с маленькими гневными — как ей кажется — глазками. Параллельно она обращает внимание на их юного проводника и коллегу, сжимающего в руках ненужное весло и непонятно, то ли радующегося, то ли готового долбануть журналиста деревяшкой. Глаза сверкают, ноздри раздуваются, хотя губы растянуты в улыбке. Чава словно копирует своего тотемного двойника. Он смотрит на Эми, а она понимает, что миссия выполнена, редчайшая животина заснята, завтра самолет в Калифорнию, но сейчас, пожалуй, на пике удачи, эта будущая маленькая потеря не осознается ею в полной мере.
Майк смотрит на пойманное животное как на законную добычу, но неожиданно зверь цапает его за палец и скользкой тушкой вырывается из облепленных слизью пальцев.
— Не-е-ет!
Это восклицание Марии-Хосе, которая искренне жаждала подержать аксолотля в собственных руках и препроводить в лабораторию. Теперь она готова придушить неуклюжего американца.
— Черт! Черт! Черт! Эми, выключи камеру, наконец!
Они прощаются в аэропорту перед стойкой регистрации. Сальвадор пожимает руки Эмили и Майку Шнайдерам и оставляет в ладони девушки маленькую фигурку из дерева. Темно-коричневый аксолотль[4] с тонкими поджатыми лапками и изогнутым хвостиком, через который пропущено металлическое колечко.
— Я забыла спросить. Как твое имя?
— Сальвадор-Хосе-Мария.
— Нет, индейское имя.
О, женщины! Она знает и улыбается понимающе и загадочно.
— Кецаль. Это птица. Или кто-то в перьях.
Эми цепляет подарок к рюкзачку и неожиданно чмокает смущенного юношу в щеку. Тот торопливо прощается и исчезает в толпе.
Пусть День Благодарения случился без индюшки, но зато с… кем-то в перьях. Эми почему-то легко и весело, несмотря на быстрое прощание вчера — с вечно юным аксолотлем, сегодня — с его молодым двойником. Она поправляет камеру и вприпрыжку догоняет отца.
Тим Яланский
Гуппи, любовь и конец детства
— Я-я-ярик! — донёсся звучный бабушкин голос.
Звякнула оконная рама, задвигались тени виноградных листьев. Ярослав отодвинулся от дырки в стене, спрятался от пятнисто-знойной улицы, от бабушкиного голоса и укоров, что не выполнил поручения и сидит в подполе.
Он честно пошёл в хлебный за французским и половинкой ржаного, но Витька из третьего подъезда как раз собрался на рынок за мотылем для гуппи.
Витьку вчера подстригли, из короткой чёрной щетины торчали лопоуши, а солнце обожгло оголившуюся шею до клубничности. У него не бывает, как у Ярика, леопардовых веснушек, не повезло чуваку. Зато есть разноцветные рыбки породы гуппи.
Рыбы — это скучно. Маленькие «глуппи» плавают и плямкают губами с недовольно опущенными уголками. Тронешь пальцем стекло — даже не глянут. Ерунда одна.
А вот рынок — интересно. Волшебное место для любого мальчишки или девчонки. Птичий рынок — попугайчики, жёлтые, как лимоны, и зелёные — зеленее яблок! — такого цвета неведомые фрукты в джунглях. Безмятежно спят вповалку крыски — белые и с серыми спинками, дёргают носиками и видят во сне тихие норы, а не жаркий шумный базар с жестяными тентами. Толстые кролики тычутся мордами в прутья клеток. Важно разгуливает петух с маслянисто-зелёным хвостом — вот бы таких перьев пучок! Шуршат в углах ящиков морские свинки. А уж котят и щенков — настоящих, породистых, только без документов, потому за сущие копейки — десятки! «Возьмите щеночка!». Их немного жалко, ведь если хозяева продают, то, наверное, собачьи мамы грустят.
В ряду аквариумов пахнет водорослями. Продавцы кучками болтают и пьют пиво, солнце проникает в дырочки тентов, преломляется в прохладных водных витринах. Пластиковые и глиняные крепости для дна — вот бы такую, но побольше, чтоб выстроить солдатиков — и в бой! А ещё — череп и кости, маленькие, но как настоящие. Завести себе аквариум и напустить туда кораблей, а ещё на дне устроить тайник.
Мотыли — это мелкие кирпично-красные червяки. Копошатся массой, размазанной по клеёнке. Вроде бы ничего особенного, даже не дождевые черви, а если подсунуть нескольких Катьке — то-то визгу будет!
Пакет с мотылем надо поскорее домой, в холодильник! Ярик мчится вприпрыжку рядом с Витькой — словно гонцы, что доставляют срочную депешу. Длинноногий, худой, как солёный бычок, Витька, обгоняет собственную тень, и Ярик летит за ним сквозь кисельную жару, отбивает кроссовками ритм, пропускает зной сквозь себя — солнце не мешает, ведь он сам рыжий, огненный суперчеловек! Замешкался возле дверей гастронома, но махнул рукой — помрут же мотыли!
Глупые рыбки втягивали в себя красноватых червей, жабры надувались и дрожали. А потом случилось то, что случилось. Ярик не понимал, как это — пожалеть нескольких мотылей, чтобы подшутить над Катькой?
Платье на лямках, веснушки под панамкой, надутые губы.
— Я обещал, что буду защищать её, — сказал Витька совершенно серьёзным голосом. Его длинное и худосочное лицо приобрело воинственное выражение — даже тёмный свежестриженый чуб встопорщился, губа смешно оттопырилась, а лопоуши стали малиновыми, как свекловичная ботва.
— Ты что, влюбился что ли? — рассмеялся Ярик.
«Влюбился» — это когда герой целует красивую тётеньку перед мочиловом врагов, или когда свадьбу играли в соседнем дворе, старушки вытирали глаза платочками и приговаривали «совет да любовь».
Смешно, а Витька — не смеялся. Друг, называется.
В подполе под бабушкиной лоджией всегда прохладно и темно. Кирпичик в стене, и так качавшийся, а потом доковырянный Яриком, открывал отличный глазок на уровне земли. Снаружи шевелились тени корявых виноградных плетей, жужжали невидимые осы над грушами-паданцами. Сквозь щели досок над головой пробивались нитяные сеточки света, играли на старых бамбуковых удочках, ящике с песком и тусклых банках бабулиной самогонки. На дне прозрачных банок таились страшные скрюченные груши. В тишине и темноте хорошо представлять, что ты — терпящий аварию исследователь в батискафе, а над тобой сто километров воды. И как следует поразмыслить о Витьке, Катьке, мотылях и…
— Ярик, вот ты где!
Бабушка обнаружила отодвинутый в сторону половик и, конечно, поняла, где спрятался внук. Седые волосы гладко собраны в клубочек — Ярику нравились блестящие шарики шпилек, проглядывающих из переплетения.
— Ты чего там прячешься? Хлеба купил?
— Ба, мне надо подумать, — потянул Ярослав, хотя знал, что попался, не отвертишься.
— По дороге подумаешь, мыслитель, — лицо исчезло из рамки проёма, но Ярик знал — бабушка здесь. — Принеси хлеба, и будем уже обедать, — скрипнули половицы — ушла.
Ярослав вздохнул и полез по лестнице наверх.
Во дворе никого не было, даже вездесущие коты куда-то запропастились. Одуряющий запах батона напомнил, что с завтрака прошла куча времени.
Ярик покосился на оплетённое виноградом кухонное окно и вгрызся в горбушку — дома не так вкусно. Появившийся в окне профиль деда придал ускорения, и подъезд Ярик преодолел вслепую — зелёное мерцание тьмы после знойной улицы путало чувства, ступеньки выныривали не там, где казались.