Татьяна Абиссин – Непростые истории о самом главном (страница 45)

— А это мысль!

— А можешь просто назвать — Бетховен: и в честь собаки тоже! Два в одном!

Дом — это там, где понимают твои самые дурацкие шутки.

— Ты пишешь еще?

— Почти нет, а ты поешь?

— Пока нет. Скоро буду осваивать новый репертуар — колыбельные.

Я зашла к Марине в гости через несколько дней. Её мама была дома. Мне было как-то ужасно неловко перед ней, но она осталась такой же спокойной и ровной, как водная гладь, и так же отражала небо. Мы пили чай, что-то вспоминали, смеялись, и вдруг Марина, осторожно встав из-за стола (живот был уже большой), подошла к полке, взяла с неё какой-то яркий буклет и сказала:

— Я снова в «Орифлейме». Хочешь что-нибудь заказать?

Есть такое мыло мечты — оно не смыливается никогда.

Хотя, как и всякое другое мыло, оно все-таки несъедобно.

Очки, кастрюля и новое пальто

Всякое бывает… бывают разные дни, случаются разные события… иногда даже хорошие, что, конечно, очень меня удивляет, а после удивления — радует.

Иногда неприятности идут друг за дружкой, таким рядочком — одна, вторая, третья… у них разные лица — у одних постные мины (такие гордо именуют себя Возмездиями), у других — издевательски ухмыляющиеся рожицы (мелкие пакостницы, порой доводящие до белого каления похлеще серьезных проблем).

Когда приходит кто-то из этой компании — больше всего хочется, чтоб он поскорее ушел. Чтобы это существо не стояло над душой, а свалило куда-нибудь подальше. И не возвращалось.

В начале меня уволили с работы. Впрочем, уволили — громкое слово, на работе официально оформлена я не была, поэтому меня просто проинформировали, что «в моих услугах больше не нуждаются». А работа была классная — малоденежная, но ведь не того ищет в жизни прожженный пофигист! — это было славное, тихое, уютное и ненапряжное место, которое я очень любила. Там было просто хорошо. Там бывали люди — но в той пропорции, чтобы не слишком надоедать, там был бесплатный Интернет…

— Слушай, забей ты на эту работу! Найдешь место получше! Там же никакого карьерного роста! И бабки смешные!

— И не по специальности! Ты что ради этого пять лет училась!

Это мои друзья.

Друзья всегда пытаются поддержать — и всегда делают это плохо.

Впрочем, возможно, я просто чересчур тяжелый человек. Меня не удержишь.

— Ты же такая творческая личность! Ты же — пишешь! Ну, отнеси свои рассказы в какое-нибудь издательство! Тебя не могут не напечатать!

Это маленькая Ли. Она очень славная, но вечно мелет чушь. Вроде этой. Или еще хуже:

— Может тебе денег одолжить?

Не надо. Спасибо.

А вслух: Спасибо. Не надо.

И улыбнуться.

Потом сломался компьютер. Взял и сдох, скотина такая. Что-то там сгорело. Мне мастер, конечно, объяснил, что и почему, и я даже глубокомысленно покивала ему в ответ, но, разумеется, ничего не поняла.

Компьютер много для меня значил.

Во-первых, это орудие труда.

Во-вторых, средство проведения досуга.

В-третьих, просто старый боевой товарищ.

Предатель, как выяснилось.

Поскребла по сусекам. Прикинула, на что хватит сбережений. Задумалась, от чего следует отказаться. Долго колебалась между статьями расходов «культурно-массовые мероприятия» и «покупка нового пальто». Поначалу склонилась в сторону мероприятий (на Рождество должна была идти рок-опера «Иисус Христос — суперзвезда», которую я давно хотела увидеть) — и, соответственно, отклонилась от пальто.

Ударили морозы.

Пальто стремительно набирало очки.

Я зависла.

Друзья сказали:

— Чего сопли жуешь, работу ищи!

Маленькая Ли снова попыталась дать в долг — на выбор: денег или своё пальто («Я его вообще не ношу, оно на мне плохо сидит, а тебе пойдет, я уверена!»). Белое, рукава и капюшон оторочены мехом.

Спасибо, не надо (не забыть улыбнуться!)

Да и размерчик маловат.

Потом случалась еще всякая фигня:

— Заснула и забыла на кухне кастрюлю с кашей. И каша, и кастрюля бесславно погибли.

— Села на очки и раздавила их — и с горечью задумалась о необходимости сесть на диету.

— Разлила чашку кофе на новехонькую библиотечную книгу.

Порой неприятности накрывают с головой — тяжелым и жарким одеялом, и становится так противно дышать затхлым воздухом, полным не особенно ароматных испарений собственной душонки-тушонки. И вдруг жизнь решительной рукой срывает этот покров мелких неурядиц — чтобы обрушить на твоё офигевшее сознание весь холод необъятной и непонятной вселенной. И ты думаешь: а как всё хорошо начиналось!

Я еду на поезде «Санкт-Петербург — Киев» на похороны бабушки. В вагоне реально холодно. Люди, завернувшись в несколько одеял (кому сколько удалось выпросить у проводницы) плотными куколками лежат на полках. Окна покрыты толстым слоем ледяных узоров: кажется, будто к стеклу примерзли птичьи перья — да, перья павлина-альбиноса (бывает такой). Ну, или другой вариант — ветки ёлки-альбиноса, но в существовании последней я сильно сомневаюсь.

Я смотрю на окно. На нем бордовые занавески — под бархат (украинский шик). За окном чья-то ночь — но мне о ней ничего неизвестно, я плохо знаю маршрут.

Периодически по вагону проходит проводница. Это, несомненно, волевая и энергичная женщина. Она контролирует распределение одеял между пассажирами (чтоб всем поровну) и вообще — поддерживает порядок. Иногда из-за этого возникают конфликты:

— Э, прыдурок, прыбэры горилку со стола!

— Чого?

— Того! Нэльзя пыты горилку в общественному транспорти!

— Ну тоди давай пыва!

— Давай гроши — будэ пыво!

— Дэ я тоби визьму гроши?

— Нэма грошэй — нэма пыва! И я тоби ще раз кажу: прыбэры горилку со стола!

Играет радио. Занимающий боковое место парень (руса коса, то есть хвост, до пояса) мрачно цедит сквозь зубы: «У, попсятина… Сделали бы тише! Типа кто-то это слушает!..»

Я слушаю. Сижу, завернувшись в одеяло, и слушаю.

Валерий Меладзе воет:

— Я не могу без тебя! Я не могу без тебя!

Я реву и вытираю слезы противным колючим одеялом, которое у меня одно, потому что просить второе у проводницы мне влом.

Очень мерзнут ноги.

Надо было надеть две пары носков.

Но я собиралась в такой спешке и в таком ступоре.

Просто внезапно позвонила мама и сказала: