Тата Кит – Плохая привычка (страница 5)

— Ммм, — всё же ответила я, потому что молчать, когда девушка закончила свой рассказ, было невежливо. — Да, это похоже на Серёжу. И вы не испугались после всего сесть к нему в машину?

— Он же спас меня! — выпучила девушка и без того большие глазища.

— Ну, да.

И снова всё логично, но опять что-то не так.

Звук открывшейся входной двери вынудил меня взглянуть в сторону прихожей. Судя по тому, что с порога никто не кричит вопрос о том, что у нас на ужин, домой вернулся Серёжа.

Интересно будет посмотреть на очную ставку героя-скромника и спасенную им девушку, которая вдруг почувствовала себя в моей квартире, как дома, и начала попивать чай, улыбаясь мне и глядя на меня глазами, в которых уже не читалось ни капли страха или благодарности.

В карих глазах блеснуло что-то, что заставило меня насторожиться и внутренне приготовиться выпустить когти.

А ещё этот запах её парфюма, витающий, казалось, сейчас по всей кухне…

Серёжа вошёл в кухню. Опустив взгляд, он хмурился и закатывал рукава, приготовившись помыть руки перед ужином. Но, стоило ему поднять взгляд, как первая, на кого он посмотрел, была не я, а девушка напротив. И посмотрел он на неё не с возмущением человека, который не ожидал увидеть гостей, а со злостью. С очень сильной злостью, которой мгновенно пропиталось пространство.

— Серёж, привет. А к тебе гости, — сказала я, привлекая внимание мужа к себе.

Я знаю, когда мой муж злиться. И я знаю, когда он боится. И, стоило ему перевести взгляд с девушки на меня, как в его глазах я прочитала именно страх.

— Здравствуйте, Сергей! Я пришла, чтобы лично сказать вам спасибо! Вы — мой герой! — залепетала тем временем девушка и внезапно бросилась обнимать моего мужа, едва не повиснув на его торсе.

Что-то внутри меня закоротило, когда, снова посмотрев в глаза Серёжи, я всё ещё видела в низ страх и злость.

Я решила никак не комментировать то, что сейчас видела, и просто отпила немного чая, дабы успокоиться и не видеть в объятиях девушки скрытые смыслы.

— Это лишнее, — Серёжа отмер и убрал руки девушки со своего торса.

— Простите, — вдруг всхлипнула девушка, дёрнув узкими плечами в платье в горошек. — Это был душевный порыв. Я не хотела вас смутить.

Серёжа хмуро посмотрел на девушку. Эти двое смотрели друг другу в глаза несколько секунд, а сама девушка, казалось, забыла о том, что только что плакала и была готова рассыпаться в благодарностях у ног моего мужа.

— Выйдем, — Серёжа оборвал их зрительный контакт и подтолкнул девушку в сторону выхода из кухни. Я лишь на мгновение посмотрела на её профиль, и не увидела там ни капли слёз. Лишь самодовольная стервозная ухмылочка изогнула уголок её губ. — Я сейчас вернусь, — бросил мне Серёжа, пока в моей голове складывалась неутешительный пазл.

Её запах, короткое платьице, Серёжина злость и тот факт, что прямо сейчас он очень быстро вывел её из квартиры, даже не дав нормально обуться, говорили только о том, что мои подозрения не были надуманными. А Серёжина холодность связана не с работой, а с другой женщиной, которая, к тому же, малолетка.

Как банально, Боже!

И как тошно…

Я резко вышла из-за стола и первое, что мне захотелось сделать, — пойти за этими двумя и выяснить у них сразу всё. Но что-то внутри, не желающее увидеть подтверждение своих догадок прямо здесь и сейчас, удержало меня на кухне.

Поэтому я взяла кружки, выплеснула из них остатки чая в раковину и начала остервенело отмывать их, буквально затопив пеной.

На глаза наворачивались слёзы, носом уже было невозможно дышать. Обида душила и рвала изнутри в клочья. Но я держалась, надеясь услышать от Серёжи что-то такое, что даст мне понять, что я всё себе придумала, а факты притянуты мной за уши.

Не могут почти двенадцать лет совместной жизни закончится так. Чем я заслужила?

Серёжа долго выпроваживал гостью. Слишком долго для незнакомого человека.

А затем он вошёл в квартиру, но прошёл в ванную комнату.

Наверное, чтобы смыть с себя её поцелуи, запах или ещё что-то? Сколько раз он уже так делал?

От подступившей к горлу тошноты меня передёрнуло, но я всё ещё продолжала мыть кружку, которой из-за пены видно не было даже мне.

Спиной почувствовала, что Серёжа вошёл в кухню, сел за стол и затих.

Какого черта он молчит?! Разве он не должен сейчас хоть что-то сказать?

— Она очень красивая, — первой заговорила я. Потому что ещё немного и я точно взорвусь, обнажив перед возможным предателем все свои самые уязвимые точки. — Клеопатра, наверное, была такой же.

Эта девушка ведь и правда красивая. Очень.

— Не знаю. Обычная, — равнодушно бросил Серёжа и снова замолчал.

Его молчание и безучастность злили меня сейчас куда более сильнее, чем мои собственные догадки, и я, всё же, решила сама растормошить мужа, желая услышать от него хоть что-нибудь. Даже если сейчас мне будет невыносимо больно.

— У тебя с ней что-нибудь было? — спросила я, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Серёжа уверенно и ровно.

— А ты хотел? — вопрос, который сам сорвался с моих губ.

— Да.

Сейчас я в полной мере ощутила, что чувствует человек, когда в его спину втыкают нож и проворачивают.

Стало больно настолько, что я забыла, как дышать и двигаться.

Как бы сильно сейчас я не старалась удержать себя в руках, но слёзы, всё равно, скатились по щекам. Проглотив большой острый ком обиды, разочарования и собственной ничтожности, я с трудом удержала голос ровным, чтобы сказать последнее:

— Чемодан в прихожей, в шкафу. Я придумаю, что сказать сыну.

— Наташа… — робко бросил Серёжа.

Голос его слышать не хочу!

— Чемодан в прихожей, — повторила я, как робот, продолжая мыть кружку.

Я мыла и пенила ее до тех пор, пока не услышала, как за Серёжей закрылась дверь.

Стоило мне остаться одной, как я швырнула кружку в раковину и осела на пол, где, обняв свои колени, просто начала плакать, испытывая отвращение к себе и к жизни, прожитой с Серёжей.

Я не смогла себе позволить истерику или что-то подобное. Я не смогла просто лежать на полу и утопать в своей боли, ломающей меня по косточкам. Я не смогла забить на всё, чтобы уйти в свои чувства. Как и наедине с собой я тоже остаться не смогла. Потому что пришёл сын, который хотел кушать и для которого я так и не придумала легенду о том, где его отец и почему он сегодня не будет ужинать с нами.

— Он задержится на работе, — выдала я банальное. На большее в текущем состоянии я была просто неспособна.

— Опять придёт ночью? — разочаровано спросил сын, у которого, очевидно, были планы на вечер с отцом.

И это его «опять»…

Слепая дура!

Даже ребенок всё понял.

— Опять, — ответила я тихо и опустила взгляд в тарелку, по которой вилкой катала зеленый горошек, так ничего и не съев.

Весь вечер я выполняла свои обычные обязанности по дому на автомате. И только после того, как сын уснул, так и не дождавшись отца, я закрылась в ванной, забралась под душ и села на дно душевой кабинки, вновь отдавшись эмоциям.

Душевная боль переходила в физическую. Под кожей будто бегали тысячи муравьев, стремительно пожирающих меня. Впиваясь ногтями в кожу, я желала содрать её, будто смогу найти успокоение в другой боли. Будто одной болью смогу заглушить другую.

Но боль душевная никогда не проиграет боли физической. Для душевной боли нет болеутоляющих. Она не только в теле и мозге, она вокруг меня. Каждый мой шаг по квартире сопровождался воспоминаниями о том, кого я сейчас ненавижу всем сердцем и по кому беззвучно плачу. Потому что со звуком нельзя. Потому что услышит сын. Потому что узнают соседи. Потому что я не хочу, чтобы меня выдели слабой, ничтожной, брошенной.

Мне больно. Мне ужасно больно. До тошноты, до рвоты, до ненависти к жизни.

На том же автомате после душа, завернутая в полотенце, я села на пуфик перед туалетным столик и посмотрела с ненавистью на своё заплаканное отражение. Тыльными сторонами ладоней утерла слёзы, поток которых не желал прекращаться. Вместе со слезами растерла по лицу ночной крем, сняла с головы полотенце, причесала волосы, надела бельё, сорочку, погасила свет и легла в постель на «свою» сторону.

Я хотела о чем-то подумать, что-то проанализировать, понять, что мне делать дальше, но в голове стоял белый шум, в котором всё ярче прорывались всполохи ненависти.

Повернув голову в сторону Серёжиной подушки, я несколько секунд смотрел туда, где обычно видела его лицо или, последнее время, затылок. Гнев выплеснулся наружу.

Без слов и криков я схватила его подушку и швырнула в угол комнаты. Не понимая, чего хочу этим добиться, начинала пинать одеяло, пока и оно не упало на пол, а затем, выйдя из себя окончательно, я сорвала с постели простыню. Чувствуя боль в пальцах, приложила всю силу и злость, что у меня были и порвала её. То же самое сделала и с пододеяльником, который стянула с одеяло. А затем достала из шкафа новое постельное, которое было ещё в упаковке. Утирая слезы и сопли этим же постельным, я постелила его взамен того, на котором еще сегодня утром мы с Серёжей проснулись.

Вышло ужасно. Коряво. Неровно. Но мне было плевать.

Схватив порванный комплект, я не поленилась и спустилась с ним на улицу до мусорных баков, в которые всё закинула. А затем вернулась домой, завернулась в одеяло и не смогла уснуть до утра. А утром я была вынуждена изображать образцовую мать, которая сказала сыну, что папа проснулся пораньше и уже снова на работе. А после сама собралась, подвела глаза и губы, и поехала на работу, где собиралась ничем не выдать, что происходит внутри моей семьи. Потому что это никого не касается. Потому что до этого никому нет дела.