Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 61)
Здесь и летом-то провинциальная скука, а зимой и вовсе малолюдно. Сам курорт едва-едва работает, так что я просто принимаю магнезиальные ванны и пью минеральную воду. Здешний доктор говорит, что это должно укрепить мои нервы. Право, не знаю, помогает ли, но, по крайней мере, я делаю хоть что-то.
Илюша завел знакомства с местной публикой и по вечерам играет в преферанс или в стуколку — здесь, кроме нас, лишь отставные военные да вдовы. Я же больше сижу дома да вот хожу на прогулки, коли позволяет погода.
Возможно, воображение Илюши разыгралось от безделья, но он вбил себе в голову… Даже не знаю, как написать такое, Анечка, поэтому расскажу, что есть. Секретарь одной капризной, но до крайности обеспеченной вдовушки, некоей госпожи Фаварк, самым удивительным образом напоминает Илюше того мерзавца, из-за которого ты сгубила себя. Секретаря этого зовут Роман Викторович Туманов, он замкнутый и нелюдимый человек, избегает всякого общества.
Мне с ним встречаться не доводилось, а вот Илюша настаивает, что он невероятно похож на того самого Раевского, коим пестрели все газеты когда-то. Многие годы я собирала заметки о твоем деле, и…'
Дальше Анна ничего не видит — перед глазами темным-темно.
Голубев подхватывает ее под локоть:
— Что такое? Вам дурно?
Она только мотает головой, цепляясь за него, как ослепший ребенок:
— Виктор Степанович, мне срочно нужно… нужно…
Господи, как в таком состоянии добраться до Архарова?
— На улице филер, — бормочет она, — проводите меня к нему.
— Аня, да придите же в себя! Вы едва на ногах стоите!
— Мне правда нужно, — бормочет она бессвязно. — Кажется, я умру, если не свяжусь сейчас же с шефом!
— Я пошлю за ним, хотите?
— Нет-нет, это долго.
Голубев ворчит, но ведет ее в прихожую, помогает надеть пальто, передает на руки молчаливому безымянному соглядатаю. Предлагает поехать тоже, но Анна отказывается. Спрашивает только:
— Вы когда уходили, Александр Дмитриевич еще в конторе ведь был?
— Да куда ж ему деваться, если новых сыскарей пруд пруди…
В пар-экипаже Анна изо всех сил уговаривает себя успокоиться. Пытается мыслить разумно. Если до Руссы два дня пути, то курьерской службой быстрее? Стало быть, еще позавчера Раевский был там? Не спугнул ли его Ярцев? Не выдал себя?
Ах, она с ума сойдет, пока всë это разрешится!
И за этой мукой напрасно искать в себе радость: Элен всë же написала, несмотря на яростный запрет, который наложила на нее дочь. Анна вроде как понимает, что подобная настойчивость ее не только пугает, но и радует, но пока не может ощущать ни того, ни другого.
Мама разбита, у мамы нервы, магнезиальные ванны… Это ведь тоже Анна ее довела до такого? Сколько же вокруг людей, перед которыми она виновата?
В контору Анна врывается как фурия. Несется по пустой лестнице на второй этаж, игнорируя приветствие ночного дежурного. Медников встречается на пути, пытается что-то сказать, но попусту — она пролетает мимо. Едва успевает остановить себя, чтобы постучать в дверь.
В кабинете Архарова — двое незнакомых мужчин, которых она видит лишь краем глаза.
— Александр Дмитриевич, — произносит быстро, собирая по крупицам остатки воспитания. — Я прошу прощения… Это срочно.
Он молча встает и выходит за ней в коридор, плотно прикрывает за собой дверь, смотрит вопросительно.
— Раевский в Старой Руссе, — выпаливает она. — Ну то есть похоже на то. Вот, взгляните сами, — и она протягивает ему смятое в потном кулаке письмо.
Архаров читает быстро, явно перепрыгивая через строчки.
— Нам нужны его показания по делу Вересковой, — говорит он спокойно, — но я могу снарядить кого-то в Новгородчину… Ты уверена, что справишься, если мы притащим подонка в Петербург? Отправить его снова на каторгу можно откуда угодно.
— Поступай как должно, — коротко отвечает она. Не хватало еще усложнять и без того трудное расследование из-за ее страхов!
— Хорошо. Подожди немного в мастерской, я только отдам несколько распоряжений.
Она кивает, пытаясь осознать: Раевский вот-вот окажется в Петербурге. Более того — прямиком в отделе СТО. Спустя столько лет встреча с ним кажется невыносимой.
Архаров не ждет, пока Анна сдвинется с места. Он спешит вниз, к дежурному, а она еще несколько минут медлит, собирая себя по кусочкам. Вот ноги, их следует передвигать. Вот руки, надо сложить письмо и убрать в карман. Спину — выпрямить, голову — поднять.
Это не может быть страшнее всего, что она уже пережила.
— Какое удивительное совпадение, — рассуждает Медников, увязавшийся за ней в мастерскую. — А этот Ярцев не мог обознаться? Всë же столько лет прошло, а он видел Раевского только на газетных снимках. Поди, на них и не разобрать было ничего.
— Это мы скоро узнаем, — отвечает она как можно тверже. Если дать сомнениям волю, всë закончится тем, что ей тоже понадобятся магнезиальные ванны. Подобного Анна решительно не намерена допускать. Как бы то ни было, но полицейский механик с расшатанными нервами — глупость несусветная.
Она достает из шкафа прохоровский чайник, из-за которого Голубев вечно ворчал, зажигает горелку.
Медников роется в портфеле, где шуршат бумаги и что-то гремит, а потом достает банку пестрого мармелада.
— Анна Владимировна, — произносит он чуть взволнованно, но в то же время без виноватости, — я рассказал Александру Дмитриевичу об истинномере.
— Конечно, рассказали, — она удивляется, что он вообще об этом заговорил. — Ведь и я первым делом доложила бы.
— Правда?
— Юрий Анатольевич, у меня нет ни малейшего намерения проворачивать что-либо за спиной начальства, — заверяет она Медникова к его явному облегчению. Тут появляется и само начальство, вырастает на пороге, окидывает их посиделки внимательным взглядом.
— Я телеграфировал уездному исправнику, — докладывает Архаров. — Пока он получит сообщение, уже глухая ночь будет. Пока соберет людей… Раньше утра новостей ждать бессмысленно, так что езжайте по домам, господа.
— Вы ведь пришлете мне весточку, когда будет что-то известно? — просит Анна. — Я завтра весь день у отца.
— Сомневаетесь, что я найду вас где угодно? — усмехается он. — Всё-всё, поздно уже. Мне тоже пора отпустить людей из своего кабинета.
— Я провожу Анну Владимировну, — вызывается Медников. — Вот только чай допьем.
Он жалуется, что господина, сделавшего заказ на лилии, не узнали ни в театре, ни в медицинских университетах.
— Как это? — расстраивается Анна. — Неужели он учился в другом городе? За границей, может?
— Или у цветочницы был не сам Лоэнгрин.
— Как же нам его теперь искать?
— Я забрал письма из-под половицы. Разберу завтра каждое в подробностях, может, найду зацепки.
Это кажется совсем ненадежным планом — вряд ли сумасшедший поклонник был склонен к откровениям насчет своей личности.
— Сердце братьям Беловым заказала какая-то дама, — говорит она вслух, — горничная Настя на себя тот визит не берет. Лилии оплатил другой господин… Не слишком ли много помощников у убийцы?
— В деньгах он, кажется, не нуждается, — пожимает плечами Медников.
— Он почти четыре месяца планировал, как уничтожит любимую женщину… Одержимо, навязчиво, тщательно. Полагаю, это ожидание было весьма сладострастным, — отчего ей так легко представить себе это? Оттого, что она сама восемь лет мечтала уничтожить Архарова? Думала об этом ночами напролет, месяц за месяцем, год за годом, находя в этих фантазиях и силы, и утешение? И что же случилось потом, когда эта мечта растаяла сама по себе под напором обстоятельств?
— К чему вы ведете, Анна Владимировна? — хмурится Медников.
— К тому, что Лоэнгрину, наверное, сейчас очень грустно. Первый восторг схлынул, а что дальше? О чем теперь грезить, кого желать? Эту пустоту сложно заполнить.
— Пощадите! — умоляет молодой сыщик. — Меня пугают ваши слова. Неужели вы думаете, что он найдет себе новый источник поклонения?
— Человек столь сильных чувств не сможет жить обыкновенно и скучно, как все.
— Вы и сами сейчас будто одержимая, — бормочет Медников.
Одержимая, да. Она была одержима Раевским, а потом впустила в себя Архарова — целиком, до краев. В моменты душевных потрясений, страха, тоски и даже редких радостей — снова и снова ищет его, всегда только его одного.
Это открытие похлеще маминого письма, похлеще скорой поимки Раевского. Оно легко рушит всë шаткое благополучие, которое Анна с таким трудом выстроила после каторги. Сердце становится чугунным, тянет к земле, а ужас расползается от горла вниз.
Это так глупо: снова безумно хотеть мужчину — жарко и жадно, не думая о последствиях. И так неумолимо, — о, Анна слишком хорошо себя знает. Она не из тех, кто избегает искушений, — напротив, в ее природе нестись им прямо навстречу.
Голубев ждет ее с горячей распаренной картошкой, закутанной в шаль.
— Я волновался, — говорит он, звеня тарелками.