Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 54)

— Вера Филипповна понятия не имеет, что делать с оравой сирот, которые в одночасье стали никому не нужны, — доверительно добавляет Данилевский. — Мне пришлось оказать ей кое-какую помощь…

— Конечно, — невинно поддакивает Анна, — у вас же столько самых разных заведений. Вы можете пристроить к делу с десяток приютов… Постойте-ка, Иван Яковлевич, а среди сирот нет ли никому не нужной барышни, обученной навыкам портретной живописи? Хотя бы самым основным? Там ведь готовили не только убийц и мошенников, а и людей с приличными профессиями.

— Среди выпускниц две художницы и один скульптор.

— А вы можете прислать кого-то из них на Офицерскую?

Данилевский с интересом поднимает одну бровь.

— Предлагаете мне сделать одолжение Александру Дмитриевичу? Заманчиво, конечно… Так как же мне выбрать? Прислать самую хорошенькую или самую предприимчивую?

— Самую умную, — решает Анна. В конце концов, обучить работе с отцовскими изобретениями, — дело немудреное. Да и систему Бертильона выучить, поди, несложно, но в этом она совершенно не разбирается.

— А новую приму вы себе тоже в приюте будете искать? — Медникова не хватает терпения на все эти политесы, и он довольно резко возвращает их всех к убийству Вересковой.

У Данилевского моментально портится настроение.

— Да, это большая потеря для всех нас, — кисло кивает он. — Впрочем, с Аглаей совершенно невозможно стало работать с тех пор, как я сменил режиссера. Прежний пылинки с нее сдувал, и тем самым совершенно разбаловал нашу приму… А хуже всего то, что она совершенно не выносила, когда ей дышат в спину, и выживала всех молоденьких инженю, которые хоть чего-то да стоили. И что теперь?

— Что теперь?

— Теперь мне некого поставить на Агриппину! И это именно в те самые времена, когда внимание всего города приковано к «Декадансу»! — сердится Данилевский. — Мы срочно пытаемся заменить пьесу, но у меня сердце кровью обливается при виде пустой сцены. Я прямо чувствую, как деньги ручьем текут из моих рук!

Медников надувается, явно оскорбленный, а Анна только качает головой с легкой улыбкой.

— Сложно переоценить степень вашего горя, Иван Яковлевич, — иронично отвечает она. — А теперь не могли бы поговорить с актером Уваровым?

— Конечно, — меланхолично взмахивает рукой граф. — Он где-то за сценой.

Уваров — потрепанный красавец в мятой рубахе — находится в одной из гримерок, он лежит на диване и вдумчиво рассматривает трещины на потолке. Закулисье запутанное и обшарпанное, сложно поверить, что за тяжелыми портьерами прячутся совсем иные интерьеры.

— А, господин сыщик, — лениво тянет Уваров, — и… барышня?

Тут он галантно вскакивает на ноги и явно оценивает ее, не скрывая своего любопытства.

— Из вас вышла бы превосходная бесприданница, — начинает он с бравадой заправского ловеласа, осекается о взгляд Анны и добавляет, запнувшись: — правда, кажется это вы бы пристрелили Карандышева, а не он вас.

— Всенепременно бы застрелила, — твердо заявляет она, — но сейчас нас больше интересует убийство Вересковой.

— Ах, Аглая, — уверившись, что перед ним не барышня, а еще один сыщик, Уваров снова укладывается на диван.

Медников хмыкает.

— Помогите нам разобраться в характере Аглаи Филипповны, — говорит он быстро, пока его снова не утащили в далекие дебри. — Ходят слухи, что у нее был тайный роман в Петербурге…

— Да-да, вы еще вспомните о ее разбитом сердце! Ключевое слово здесь: слухи. Не было у Аглаи никакого сердца!

— Конечно, ведь его вынули из ее груди и заменили механическим.

— Ах боже мой, — волнуется Уваров. — Нет-нет-нет, я не это имел в виду. Просто… Аглая была не из тех, кто позволяет мужчинам разбивать себе хоть что-нибудь.

— А говорят, она безнадежно влюбилась в Кисловодске.

— Брешут, — без колебаний возражает актер. — Там действительно была одна потешная история, Аглая мне рассказала ее сразу по возвращении. За ней пытался ухаживать некий курортный жиголо, который возомнил из себя невесть что.

— Курортный жиголо, — пораженно повторяет Анна. Впервые в жизни она слышит о женщине, разгадавшей Раевского сразу. Возможно, также хорошо его видела только Софья, которая никогда не питала лишних иллюзий.

— Аглая находилась в дурном расположении духа из-за того, что новый режиссер поставил ее на Агриппину, а не Поппею, — продолжает Уваров. — Поэтому она решила развлечь себя игрой с этим жиголо. Ну вы знаете, как опытные женщины это умеют.

— Не знаю, — говорит честный Медников.

— Аглая держала его на коротком поводке. То подпускала ближе, чтобы он не сорвался с крючка, одаривала авансами, а потом обливала холодом. По ее словам, соперник ей достался крепкий — он быстро разгадал все эти хитрости, но не сдался, а подчинился таким правилам… Ну, в итоге Аглая его обнесла.

— Что она сделала? — не верит своим ушам Анна.

— Добавила в его вино снотворное и вынесла все, до чего тянулась — какие-то побрякушки, деньги, фальшивые документы, кредитные билеты.

— Бог мой, — Медников, делающий торопливые пометки в записной книжечке, едва не роняет карандаш. — Зачем?

— Она сказала, что в назидание, но я думаю — потехи ради. Это как обокрасть вора, понимаете?

— И она рассказывала вам о том, что совершила преступление? — недоверчиво переспрашивает Медников. — Просто так, не стыдясь и не опасаясь расплаты?

— Чего же тут стыдиться? — смеется Уваров. — Это же просто анекдот… И какой расплаты ей опасаться? Я не из тех, кто побежит в полицию из-за подобных пустяков.

— Отчего же вы молчали при нашей первой встрече?

— Так я не думал, что вам интересен Кисловодск! Это когда было, да и далековато от Петербурга.

— А здесь у нее был тайный воздыхатель?

— Воздыхателей-то полно, но она никого близко к себе не подпускала. Понятия не имею, откуда взялись эти упорные слухи о таинственном романе… Порой мне казалось, что их намеренно кто-то распускает.

— Вино со снотворным, — шепчет Анна, когда они едут к модистке. — Верескова умерла от вина с ядом. Украденные побрякушки — рубин в груди… Я ничего не понимаю, Юрий Анатольевич! Похоже на прицельную месть… но за что? От кого? Раевский не из тех, кто примчался бы в Петербург убивать женщину, которая его обманула… Скорее, он бы просто пожал бы плечами и начал все сначала.

— Вы меня простите, конечно, — отводит глаза Медников. — Но за девять лет, суд, каторгу, побег и прочее — кто угодно изменится. Этот человек может существенно отличаться от того, кого вы помните.

— Измениться-то он может, — вздыхает она. — Да все одно: нет у него умений хирурга… Блестящего, по мнению Озерова, хирурга.

— У всех врачей из ближнего круга Вересковой — алиби.

— А какой временной отрезок вы рассматриваете? Положим, Верескова умерла на рассвете, но времени до десяти утра все равно слишком мало, чтобы и обработать тело, и подготовить комнату… Тут будто бы работало несколько человек.

— Доктор-старик провел ночь дома, что подтверждают его жена и прислуга. У студента тоже свидетели, он с восьми утра в университете. Да и навыков, пожалуй, не хватает. А вот поклонник-хирург живет в одиночестве, но в семь часов имел обстоятельную беседу с дворником, поскольку тот плохо чистит снег, — Медников хмурится, что-то прикидывает в голове, предлагает неуверенно: — А что если собрать этих врачей и заставить резать, ну например, свинину? Просто посмотреть на линии разрезов? Наум Матвеевич что-то из этого вынесет?

— Кто знает, — растерянно отвечает Анна, у которой просто нет никаких связных версий. — Если у всех алиби, то зачем зазря кромсать скотину?

— И есть еще горничная Настя, — напоминает он. — Которая беззастенчиво нам врет. Ведь она заявила, что Верескова влюбилась в курортного красавчика безответно.

— Или врет Уваров?

— Версию Уварова косвенно подтверждает горничная Варвара. Два против одного выходит. Как же не хватает Григория Сергеевича, он бы Настасью мигом вывел на чистую воду, — сетует Медников расстроенно.

— Истинномер, — осеняет Анну. — Конечно, он работает криво, но ведь у нас и девушка необразованная… Она поверит, что эта приблуда точно показывает вранье. Только надо немного изменить принцип этого механизма… Дайте мне времени до завтра, а потом назначайте новый допрос. А пока послушаем, что нам скажет модистка. Неужели платье в античном стиле с вырезом на груди ей заказала сама Верескова?

— А я не удивлюсь, — обстоятельно рассуждает Медников. — Ведь она играла Агриппину, которую на сцене пронзают мечом. Возможно, это просто театральный наряд.

Анна притихает, глядя на заснеженный, украшенный перед праздниками город за окном. Ее терзает унылое предчувствие, что они не вытянут это расследование без Прохорова.

— И вот еще что, Анна Владимировна, — осторожно говорит молодой сыщик, — напрасно вы этого графа попросили прислать художницу из приюта. Даже если она умна, талантлива и усердна, ее никогда не примут в полицию.

— Что? — теряется она.

— Потому как сирота, воспитанная преступниками, — суть неблагонадежный элемент.

В круговерти последних недель Анна и сама начала забывать о своем статусе, а теперь ясно вспомнила. Куда она, поднадзорная, лезет, зачем? Ее дело — выполнять приказы.

Подавленная, она покидает пар-экипаж и спешит за Медниковым к модной лавке. А злость так и клокочет внутри, питает саму себя. Чертов, чертов Архаров!