Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 43)

Тут Анна наконец складывает два плюс два и задается вопросом: ради бога, где Зина вообще раздобыла этого голубя? Не стреляла ведь в него из рогатки?

— Александр Дмитриевич этого просто так не оставит, — жужжит Петя у нее над ухом, — он терпеть не может беспорядков в отделе. И кому сумела досадить такая очаровательная барышня…

— Александр Дмитриевич станет вникать в подобные глупости? — хмурится Анна. Не хватало еще, чтобы из-за своей мстительности подруга лишилась заработка!

— Всенепременно станет, — уверенно заявляет Петя. — В прошлом году два жандарма что-то не поделили, и один тишком тухлые яйца разбил на тулуп другого… Так Архаров не угомонился, пока во все детали не влез… Сыщики они все такие, въедливые да неугомонные.

Встревоженная, она замыкается в молчании и пока решает не вмешиваться. Как бы хуже не сделать.

Перед самым обедом в мастерскую заглядывает Медников:

— Анна Владимировна, я отобрал наброски мужских портретов, найденные в бумагах Вересковой. Съезжу в театр, расспрошу у тамошней публики, кто есть кто на картинках.

— Конечно, Юрий Анатольевич, — растерянно говорит Анна. С чего это ему приспичило ей отчитываться?

Медников смущенно объясняется:

— Я подумал, вдруг вам интересно.

Петя и Голубев переглядываются. Сыщики редко вспоминают, что механики тоже способны увлечься расследованием, и тактика новенького явно выбивается из привычных традиций.

— Спасибо, — тепло произносит Анна, очень тронутая этим жестом.

— Ага… Я потом расскажу о результатах, — приободряется Медников и уходит.

— Вот вам и индюк, — задумчиво тянет Голубев.

— Это щи, которыми встретила гостей наша Зина, творят чудеса, — тут же находит разумное объяснение Анна. — А мне надо съездить в жандармерию и вернуть им улику.

— Отправьте курьера, — советует Петя, изнывающий над скучнейшей экспертизой сейфа. — Зачем самой-то мотаться туда-сюда по Петербургу?

— Нельзя, — отказывается она и уже тянется к пальто, как дверь в мастерскую снова скрипит. Голубев специально запрещает ее смазывать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох внезапным посетителем.

— Анна Владимировна, у меня ликограф барахлит, — жалуется Началова.

Приходится откладывать жандармерию и идти в соседний кабинет.

— Что такое?

— Лица выходят перекошенными, — нервно говорит машинистка, — глаза в одну сторону смотрят, а нос повернут в другую… Этот прибор неисправен.

— Не может такого быть, — твердо и спокойно возражает Анна, — я ведь его проверяла. Сейчас посмотрим.

Она аккуратно принимается отвинчивать рамку-держатель для стеклянных пластин. Здесь холодно, как на улице, все окна нараспашку. Бедная Началова зябнет, но все еще брезгливо принюхивается.

— Запаха мертвой птицы не чувствуется, — утешает ее Анна. — Можете перестать уже мерзнуть.

— Мне кажется, он будет преследовать меня вечно, — сетует Началова. — Это просто ужасно… Кто мог поступить со мной с такой вопиющей жестокостью?

Вопиющая жестокость — это нечто совсем иное. Например, отравленный пар в лицо или вырезанное сердце. Наверное, на этой службе они все просто перестают ужасаться обыденностям.

Лучше всего сосредоточиться на ликографе и не вступать в эту бездну, чтобы не ляпнуть лишнего.

Анна никак не может найти в себе сил, чтобы посочувствовать Началовой по-настоящему. Случись с ней такой досадный пустяк, она бы попросту выбросила птицу и не сочла повод достаточно веским, чтобы беспокоить шефа. Но для благополучной барышни, не прошедшей суд и каторгу, произошедшее может казаться чрезмерным. Умом это можно понять, да только сердце все равно остается черствым.

— Вы слишком сильно зажимаете фиксаторы или вставляете пластины под неверным углом, — произносит она размеренно.

— Анна Владимировна, — Началова подсаживается к ней, — ну объясните же мне! Я ведь вижу, что с вами здесь считаются, а ведь вы тоже недавно пришли… Или вам тоже поначалу мертвых птиц подбрасывали?

— Разве что не подбрасывали… Видите, лапки фиксаторов погнулись? Я вам еще раз покажу, как правильно работать с ликографом.

— Да поговорите же вы со мной! — восклицает машинистка умоляюще.

Анна вздыхает и меняет отвертку на плоскогубцы.

— Ксения Николаевна, это не сразу понимаешь — но люди на этой службе привыкают к жестокости. Ты видишь это изо дня в день, и тебя уже сложно пронять. Наум Матвеевич ведь не над вами подшучивал на совещании, а над тем, какую драму вы разыграли из воздуха.

— Я разыграла? — с негодованием выдыхает Началова.

Нет, не умеет Анна правильно подбирать слова. У нее только две манеры вести беседы: говорить, что думает, или по-светски чирикать о погоде. Ну и еще она превосходно умеет молчать. А вот утешать скорбных дев никак не выходит.

— Вы не понимаете, — взволнованно откровенничает Началова. — Это ведь не просто злая шутка… Это попытка выжить меня из отдела.

— Ну нет, — ошарашенно возражает Анна. — Кому бы такое понадобилось?

— А думаете, мало желающих на мое место?

— Думаю, не слишком много. Мы долго не могли найти машинистку, а ваши способности и навыки куда шире. Полагаю, вы просто кого-то обидели, и этот кто-то обиделся.

— Что вы такое говорите! Мое воспитание не позволило бы проявить бестактность!

— Ксения Николаевна, — начинает Анна сначала, — вы и сами видели во время нападения на наш отдел, как сильно мы зависим друг от друга. Если бы я не нажала охранную кнопку, если бы Сема не вызвал подмогу… Вот почему Александр Дмитриевич не потерпит дрязг в отделе — это может стоить очень дорого.

— Александр Дмитриевич поручил мою защиту никчемному старику! — с обидой выкрикивает Началова.

— Кому?

— Да Прохорову же! Только и умеет, что чаи по кабинетам гонять. Вот уж кому давно пора в отставку… Разве мало молодых сыщиков?

— Ох, милая моя, — качает головой Анна, признавая свое бессилие. — Не вздумайте сказать подобное еще кому-нибудь, одной птичкой тогда не отделаетесь. Давайте я вам разъясню кое-что, раз уж вы сами не видите… Григорий Сергеевич — не просто опытный, умный и проницательный человек, он ведь еще и наставник Александра Дмитриевича. Между ними особая связь, когда-то Архаров начинал свою карьеру под началом Прохорова. И вы действительно можете остаться без места, если позволите себе подобные выпады и впредь. И это касается не только одного никчемного старика, но и каждого, кого Александр Дмитриевич выбрал в свой отдел.

Тут Анна поняла, что ее голос срывается и замолчала, пораженная нежданной вспышкой гнева.

А у Началовой дрожат губы, на глазах — крупные слезы. Да чтоб ее.

— Ксения Николаевна, — заключает она холодно, — я не знаю, где вы получали свое воспитание, но оно изрядно хромает.

— Как вы смеете!

— Просто вставляйте пластины правильно, — Анна завинчивает рамку снова, — и тогда новых неисправностей с ликографом не будет.

Она вылетает из конторы в такой ярости, что даже забывает и про Феофана, и про служебный пар-экипаж. Просто хватает первого попавшегося возницу, скучающего в ожидании пассажиров прямо у ступеней здания на Офицерской.

Анна называет адрес и забирается внутрь, закрывает глаза, пытаясь утихомириться.

Никчемный старик! Никчемный старик!

А вот теперь уже самой хочется засучить рукава и подбросить Началовой не просто злосчастного голубя, а целую дохлую кобылу.

Но ведь это бесполезно — Началова просто не понимает, как обижает людей направо-налево. В ней будто нет какой-то важной детали, отвечающей за душевную тонкость. Напрасно Анна обвинила ее воспитание, это никак не связанные вещи. Зина выросла при грубой необразованной матери, а вот уж кому деликатности не занимать.

Лучше всего смириться с некой особенностью этой барышни, она ведь довольно полезна, ну а что с характером не повезло — так покажите, у кого он простой и легкий.

У каждого свой изъян, тут уж ничего не попишешь.

Когда пар-экипаж останавливается, Анна уже обретает спокойствие или что-то на него похожее. Она открывает дверцу и застывает, глядя на бескрайнее снежное поле перед собой. Почему они здесь, а не на шумной Пантелеймоновской улице?

— Вы привезли меня не туда, — кричит она вознице, а сердце уже леденеет от предчувствия крупной беды.

Кабина качается, когда возница выходит на улицу. Вот он появляется перед ней: морда злодейского вида, кривая усмешка, недобрый прищуренный взгляд.

— Тихон, — шепчет Анна, мгновенно узнав громилу из приюта, который отводил ее на Вяземку.

Глава 23

— Сестренка, — он улыбается с явной угрозой, и Анна невольно подается назад, вглубь пар-экипажа, — что же ты дала от меня деру в Тряпичном флигеле? Неужели ищейки тебе по нутру больше, чем свободные жиганы?

— Чего ты хочешь? — омертвелыми губами спрашивает она.