Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 3)

Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.

— Я Аня, — чуть заискивающе лепечет она.

Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:

— Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?

— А ты тоже священник? — огрызается она, моментально ощетиниваясь. — Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.

Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.

— Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, — бурчит он. — Из благородных?

— Была когда-то, — она встает. — А теперь считай что пустое место.

— Благородные тут редкие птицы, — он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.

— В это сложно поверить.

— Ты тут не умничай, — свирепеет Тихон. — По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…

Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:

— Здесь оставь.

Вот же — вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всë равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.

— Ты правда живешь на Вяземской лавре? — хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.

— Правда.

— Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…

Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.

Глава 02

Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, — на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.

Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.

Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель — его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, — сказал он, — вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, — она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.

И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!

И всë же тревожно.

Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.

Дверь открыта, и на мгновение Анна слепнет, оказавшись на узкой темной лестнице безо всяких перил. Ступени прогибаются под весом Тихона, который поднимается следом.

Они оказываются в длинной квартире, где потолки нависают так низко, что вот-вот упадут на голову. Нары перемешены с кроватями, посредине — длинный трапезный стол. Стены богато украшены: ржавыми подковами, нарядными коробками от конфет, искусственными цветами то ли с кладбищ, а то ли со шляпок, и прочей бесполезной ерундой.

Анна отводит глаза от бесформенных тел на нарах, надеясь, что по крайней мере все они живы. В дальнем углу у окна — скрючившаяся над шитьем старуха.

На мгновение забывается, какое имя назвал Прохоров: Прасковья? Нет, это была модистка. Степанида?.. Вроде как не то. На уме вертится только отчество, и Анна торопливо спасается им:

— Савельевна!

— И чего орешь, — ворчит старуха. — Ба! Ухажера себе завела, девка?

— Она уходит со мной, — заговаривает Тихон низко и угрожающе.

— Долг — пятьдесят копеек, — скрипит Савельевна.

— Двадцать! — возмущенно спорит Анна.

Старуха с неожиданным проворством приближается к ним и хлестко лупит ее рушником по груди:

— А кто мою краюху вчера сожрал? А кто мои пуговицы спер?

— Да сдались мне ваши пуговицы, — Анна пытается укрыться за Тихоном, а он и не вмешивается, ухмыляется только.

Под жадным взглядом старухи он отсчитывает ровно двадцать копеек, и та шипит от злости, не боится такого громилы, отчаянно торгуется.

Тревога перерастает в настоящий ужас: а дальше что? Неужели придется возвращаться со своим конвоиром в богадельню? И не сбежать в этой тесноте, не спрятаться.

Анна бессильно прислоняется к стене, понимая, что и шага обратно не ступит. Прохоров переоценил ее: этот день вымотал ее до предела, и оставаться в чужой личине еще ночь она просто не сможет.

Мастерская кажется тихой, надежной и такой желанной гаванью.

И в это мгновение — судьбоносным грохотом — внизу звучат множественные сапоги с тяжелыми набойками.

Старуха проворно прячет деньги в кулаке и возвращается к шитью, прислушивается, замечает меланхолично:

— Облава, наверное. Всё касатики носятся, всё им неймется.

Тихон сквозь зубы ругается.

Дверь распахивается, едва не заехав по Анне, и Феофан появляется на пороге.

— А теперь по чью душу явились? — смиренно спрашивает их старуха.

— Проверочная перекличка, — скучно говорит Феофан, не глядя на Анну. — Поднимай, хозяйка, своих жильцов с нар да готовь паспортную книжку. Посмотрим, кто у тебя туда вписан.

Тихон крепко берет Анну за плечо и поворачивается к жандарму.

— Ваше благородие, мы к здешней суете дел не имеем, — спокойно произносит он. — Из странноприимного дома Филимоновой, заглянули по благотворительной надобности. Пойдем, чтобы под ногами не путаться.

— Паспорты покажите и идите на все четыре стороны, — равнодушно велит Феофан.

Рука на плече Анны сжимается сильнее.

— Да откуда бумаги у сироты приютной, — цедит Тихон сквозь зубы.

— Стало быть, в арестантской разберемся, — заключает Феофан и кричит вниз: — Братцы, принимайте первую пташку!

Прохоров смеется, увидев ее:

— Анна Владимировна, вы украли у нищих фуфайку?

Она рывком сдирает с себя вонючую одежонку, кидает ее в коридор и закрывает дверь. Медников, кажется, ошарашен таким странным поведением. Архаров молча протягивает ей большую чашку чая, и Анна жадно пьет его — крепкий, невозможно сладкий, он наконец избавляет ее от горького привкуса горохового супа.

— А пряника нет? — спрашивает она.

И Прохоров достает из кулька рожок-калач. Анна садится на диван, где привыкла тесниться во время совещаний, и ощущает себя очень спокойно в архаровском кабинете, ведь никто не запрет ее здесь снаружи.

— Бог мой, как вы узнали, что меня привели на Вяземку? — говорит она взволнованно. — Следили?

— Конечно, следили, — Прохоров, кажется, оскорблен в лучших чувствах. — За кого вы меня принимаете, Анна Владимировна?

— И старуху Савельевну подговорили?

— Она у меня давно на жаловании, — ухмыляется он.

— Сейчас, — Анна жадно допивает чай и пытается собраться с мыслями. — Можно мне еще раз взглянуть на портрет Шатуна? Как его там, Илья Курицын?

Архаров открывает папку на столе и достает оттуда рисунок. Она мучительно морщится, закрывает окладистую бороду рукой, но всë равно не может узнать.