Тата Алатова – Холли внутри шторма (страница 50)

Зрачки Фрэнка расширились, на лице, кроме отрешенного упрямства, проступила неуверенность.

— Тэсса? — прошептал он и жадно схватил ее за руки, вглядываясь так, как будто ожидал увидеть нечто чудесное, но и ужасное тоже. — Ты правда сняла шарф? Прямо сейчас ты любишь меня?

— Я…

И для вранья тоже не было места в эту минуту.

— Я не чувствую перемен, — призналась она обескураженно. — Это значит, что я зря носила шарф? На расстоянии иглы Дерева любви не работают?

— Или, — ненавязчиво подсказал Холли, — ты уже любишь Фрэнка на весь тот максимум, на который способна. Поэтому магия пикси не может ничего изменить.

— Что? — переспросила Тэсса.

— Что? — повторил Фрэнк.

— Господи, ну какие же вы деревянные, — простонал Холли. — Пойдемте уже домой, холодно и мокро!

— Я хочу проверить, — решительно заявил Фрэнк.

— Тебе сейчас лучше не соваться на кладбище, — предупредила Тэсса.

По его лицу словно рябь прошла, и он так сильно стиснул ее запястья, что едва хруст не послышался.

— Между тобой и Аланом, — с исступленной убежденностью сказал Фрэнк, — я выберу тебя. Я всегда выберу тебя.

Тэссу словно неведомая сила швырнула к нему. Она целовала его под дождем — хаотично, быстро, горячо, отогревая и утешая, и сама утешаясь тоже. Орден вытравливал из своих адептов умение любить, оно было таким же вредным, как страх, жадность или нерешительность. Но здесь, под ледяными и чистыми слезами девочки Одри, все это было неважно.

Важен был только Фрэнк.

Взяв его за руку, она сама повела его на кладбище. Казалось, что от могил исходил потусторонний стон, клубился туман, — никогда еще здесь не было так жутко.

Тэсса подставила иглам дерева обе ладони, которые тут же покрылись капельками крови.

А потом посмотрела на Фрэнка.

— Ничего не меняется, — просто сказала она. — Я люблю тебя не больше и не меньше. Только так, как умею.

Оказалось, видеть, как на глазах взрослого, потрепанного жизнью, сильного мужчины выступают слезы, — это очень больно. У Тэссы буквально сердце взорвалось.

Фрэнк резко засмеялся и обнял ее.

— Если мы во всем разобрались, то давайте уходить отсюда, — взмолился Холли. — У меня от этого тумана кровь в жилах стынет.

Солнце так ярко сияло над Нью-Ньюлином, что Тэсса даже зажмурилась.

Лежа в кровати, она видела ясное небо и кусочек спокойного моря.

Фрэнк мерно дышал под ее головой.

Его грудь поднималась и опускалась.

Ночью он попросил привязать его к кровати, поскольку зов Алана продолжал бередить его душу. Он боялся, что снова сорвется.

По крайней мере, Тэссе не пришлось останавливать его силой. Да и Фрэнк вроде бы не собирался противостоять ей — но сколько это продлится?

Следовало как можно быстрее понять, что пробудило кладбище.

Приподнявшись, она освободила руку Фрэнка, привязанную к изголовью, легко поцеловала его в губы.

В Тэссе плескалось столько нежности, что она могла бы затопить ею всю деревню.

Ресницы Фрэнка дрогнули, он потянулся, разминая затекшую руку, и сел в кровати. Умиротворенный. Спокойный.

Тэсса потянулась к нему, взъерошила волосы, поцеловала веки, виски, погладила плечи.

А потом встала и отправилась навстречу новому дню. Пора было отнести молоко пикси и призраку на чердаке.

Холли так и рисовал в гостиной — всклокоченный, вдохновленный, сумасшедший.

— Ты не ложился? — удивилась Тэсса, вставая за его спиной.

И замолчала, пораженная увиденным.

Холли и прежде был гением, но все-таки оставался в рамках этого мира. Пейзажи и редкие портреты, магический реализм или жанровые зарисовки — все они были пропитаны особым светом, притягивали к себе взгляд и вызывали шквал эмоций.

В этот раз его напрочь выбросило за границы привычного, и нанизанные на полотно образы казались лишь смутно знакомыми — тут было и небо, и радуги, и шторм, и штиль, и дождь, солнце, но этого всего и не было. Казалось бы, вызывающий хаос, ослепляющие цветовые контрасты, странные формы, но чем больше ты смотрел на это — тем больше гармонии видел.

— Ой, — сказал Фрэнк оторопело, — это еще что такое?

Задрав голову, Холли доверчиво смотрел на Тэссу, ожидая ее вердикта. Он был бледным и лихорадочным.

— Что? — спросил он с неуверенностью. — Плохо?

Ей не сразу удалось заговорить. Очарованная, потрясенная, она вся еще пыталась осознать увиденное, но новые и новые детали, линии, ассоциации увлекали ее, поражали воображение, затуманивали разум.

— Холли, — Тэсса с трудом оторвалась от картины и посмотрела на него. — Холли, это невероятно прекрасно. Это лучшее из всего, что ты прежде делал. Ты вышел на какой-то потрясающий уровень.

Он заулыбался, наполнился самодовольством, расправил плечи.

— Ваша с Фрэнком беготня по деревне весьма вдохновительна, — сказал весело. — Я тебя люблю — нет, я тебя люблю, чмоке-чмоке, обнимашки. Как в зоопарке прям. Одна ночь из жизни мартышек.

Тэсса засмеялась и поймала губами эту улыбку.

Глава 27

Наревевшись как следует, Одри проснулась в распрекрасном настроении.

Накануне она выплакала все, но это были сладкие слезы первой любви и немного стыда из-за того, что об этом знает вся деревня.

Ей было жаль себя, но еще больше жаль Джеймса, который долгими месяцами копил в себе обиду на нее и чувствовал себя несчастным. Наверное, ему тоже нужно было разобраться в себе, но как же одинок он был все это время!

Немного повалявшись в кровати, Одри достала из-под подушки карандашный портрет, который набросал ей Холли Лонгли во время своего визита.

Карандашная Одри была куда лучше настоящей, не красивее, нет, просто лучше.

«Держи его при себе, — сказал Холли, — и, если однажды тебе понравится какой-нибудь мальчик, покажи ему этот набросок. Тогда он увидит, какая ты удивительная на самом деле, и непременно полюбит тебя».

Пока на этот портрет любовалась только сама Одри — по правде сказать, ей казалась странной идея пихать кому-то под нос лист бережно заламинированной бумаги.

Джеймс как-то и сам в нее втюрился, безо всяких там рисунков.

Но ей все еще нужны были напоминания о том, что она удивительная.

Что от нее зависит погода во всем Нью-Ньюлине, но это вовсе не ужас и позор, а настоящая взрослая обязанность. Кто еще позаботится о здешних недотепах, если не она.

Щелкнув бумажную себя по носу, она выползла из кровати и прошлепала на кухню. Невыносимая Бренда жарила блинчики, пока Джеймс возился с Жасмин и Артуром. Сварливый Джон читал газету.

Чего это они все приперлись с утра пораньше?

— Детка, — ласково сказала Бренда, — уж ты полила мой огород так полила! Это же сколько выплакать надо было. Если тебя кто обидел, ты только скажи. Я разберусь с этим гадом, — и она угрожающе покосилась на Джеймса.

Артур, чуткий к различным нападкам на своего няня, нахмурился, и лопатка вылетела из рук Бренды.

— Не надо, — ласково попросил его Джеймс и пощекотал под подбородком. Ребенок засмеялся. Жасмин радостно подхватила его смех, она во всем старалась ему подражать.

— А что это сразу мой мальчик виноват, — немедленно вступил в перепалку Джон, — если твоя девочка плакса.

— Ваш мальчик ни в чем не виноват, — заверила всех Одри, подхватила Артура и села с ним за стол, устроив его у себя на коленях.