Тата Алатова – Холли внутри шторма (страница 30)

Мэлоди теперь только икала, круглыми, как у совы глазами, таращась на Тэссу.

— Так это подводное существо подарило вам ту блестяшку? — спросила она, внимательно все выслушав.

— Ага.

— А мне оно тоже что-то подарит?

— А чего ты хочешь?

Тут Мэлоди задумалась и думала так долго, что Тэсса совсем затосковала.

— А вы можете, — вдруг спросила девчонка, — вот это дерево сломать?

— Что? — изумилась Тэсса.

— Хотя оно слишком хлипенькое… У кладбища толстый платан растет, вот его можете сломать?

— Ну, предположим, могу, — осторожно ответила ничего не понимающая Тэсса. — А зачем?

— Круто, — помолчав, признала Мэлоди, — а как вообще стать инквизитором?

О, наконец-то дошло до Тэссы, да тут нужна Фанни.

Разговоры по душам — ее стезя.

Она может только… ну вон платан сломать.

— Орден сам выбирает себе учеников, — сухо сказала она, — а нам пора вниз. Твоя тетя там с ума сходит.

— Да ну, — не поверила Мэлоди, — она только обрадуется, если я куда-нибудь денусь. Хлопот меньше.

— Хлопот с тобой целый вагон, — согласилась Тэсса и прикусила язык. Вроде как такое нельзя говорить подросткам.

Чтобы сбежать от этих неловкостей, она торопливо развернулась и замерла глядя вниз, на деревню.

Замка на скале не было.

Вот совсем.

Не светились окна, не выделялся остроконечный силуэт башни.

И вот тогда Тэсса Тарлтон, великий инквизитор, павшая так низко, что ниже уже некуда, впервые в жизни ощутила животный ужас.

В одно бесконечно длинное мгновение она представила себе, что замок куда-то исчез, и исчез Фрэнк, и исчез Холли, и не будет больше в ее жизни ни хмурого бывшего заключенного, ни чокнутого художника, и разверзлась бездна, глубокая, как Марианская впадина.

Но тут туман рассеялся, тихим смехом взметнулись волны, и замок проступил из темноты с теплыми квадратами окон, и сердце Тэссы забилось снова.

— Да чтоб тебя, — сказала она Моргавру.

Море засмеялось громче, забился из ниоткуда высокий фонтан, словно внизу проплывал гигантский кит, пахнуло соленым, и какая-то жестянка поскакала по скалам к ногам Мэлоди.

Тэссе не нужно было приглядываться — этот предмет ей был слишком хорошо знаком.

Мэлоди торопливо подняла подарок, полная луна прорвалась сквозь облака, и инквизиторский значок непереносимо ярко сверкнул в детской ладошке.

— Это ничего не значит, — торопливо сказала Тэсса, — Моргавр просто хочет тебе понравиться.

— Ага, — восхищенно и неверяще выдохнула Мэлоди.

Когда Тэсса ворвалась в гостиную, Фрэнк с таким облегчением вскочил с дивана, как будто его тут пытали.

Холли лежал в кресле, глазея в потолок, и разглагольствовал:

— Истоки настоящего обаяния лежат в полной и безусловной любви к себе…

Тэсса подошла к Фрэнку близко-близко и обняла его крепко-крепко.

— Что? — спросил он, с готовностью прижимая ее к себе.

— Да ну, — пожаловалась Тэсса ему в грудь, — инквизитором быть проще, чем человеком. Человеческие чувства такие сильные.

— Не поддавайся, — посоветовал Холли оживленно, — я вот в первую очередь художник, а потом все остальное. Скажи нет лишним эмоциям — вот мой девиз!

— Ой да заткнись ты, — велела Тэсса и, не отстраняясь от Фрэнка, протянула назад руку. Послышался громкий страдальческий вздох, шорох, и узкая ладонь Холли сжала ее ладонь.

И сердце, провалившееся в Марианскую впадину, снова забилось сильно и ровно.

— Завтракаете? — взбудораженная Фанни ворвалась, как ураган. В глазах немедленно запестрело от невообразимых сочетаний фиолетового, розового и золотистого. — Это тебе, учи текст, — и она кинула Фрэнку рукопись пьесы. — А это тебе, — и она шлепнула перед Холли какое-то письмо. — Судя по всему, у тебя очень крупные неприятности, гений.

Глава 16

Эта была странная ночь — в молчании и неподвижности, в холоде и страхе, и Джеймс часами вглядывался в застывшее лицо Вероники, надеясь увидеть там признаки возвращающейся жизни.

У него не было ответов ни на один из вопросов.

Почему он умер и почему он вернулся с того света?

Почему именно он?

А если он не один такой и множество людей делают новый вдох там — глубоко под землей, ослепшие от темноты и задыхающиеся в закрытых гробах?

Что, если смерти не существует вовсе, а бывают лишь похоронные обряды, не позволяющие другим вернуться?

Тэсса говорила, что у Джеймса тотальная регенерация, которая срабатывает только в критических ситуациях.

Порой ему действительно хотелось проверить эту теорию, сиганув с высокой скалы вниз, на камни. Порой — найти какой-то смысл, миссию, совершить подвиг, ведь герои только ради такого и оживают. Провидение им дает второй шанс ради чего-то выдающегося. Уничтожить зло там или защитить добро.

Но чаще всего он просто жил самой обыкновенной жизнью, приглядывал за малышом Артуром и уворачивался от предметов, то и дело летающих по дому. Недавно малыш поднял в воздух старинный кухонный шкаф, перебив всю посуду, и они с Джоном намучились, выметая осколки.

Сварливый Джон был ничего, не лез с расспросами и не пытался говорить по душам. Он воспринимал все вокруг со смирением старости, и Джеймсу хотелось бы научиться так тоже.

Но он не был уверен, что доживет до старости. А вдруг он живет ворованной, контрабандной жизнью, которая не принадлежит ему на самом деле? А вдруг она прервется в любую минуту, когда какой-нибудь небесный счетовод обнаружит эту ошибку?

— Неприятности? У меня? — Холли так поразился, что всем сразу стало понятно: прежде подобного с ним не случалось.

Он жил в мире, где его все любили и баловали, и вырос в замке, и у него был самый настоящий пони. Порой Тэссе казалось, что он приземлился к ним прямиком из сказочной страны с единорогами и малиновыми (вернее, клубничными) феями.

— Я разбирала твою почту, — сказала Фанни, и Холли благосклонно кивнул.

Молодец, говорил этот кивок, хорошая девочка.

Фанни и в самом деле вызвалась вести его корреспонденцию и взяла на себя общение с секретаршей Мэри, на которую у Холли вечно не находилось времени. Желания, на самом деле.

Тэсса подумала, что, пока все остальные жители Нью-Ньюлина прятались от враждебности большого мира, Холли прятался от переизбытка внимания и любви. Заведись у него здесь пылкие фанаты — он наверняка сбежал бы в какую-нибудь бразильскую сельву.

Но пока Мэри Лу запрещала Холли появляться в кофейне с кистями, а Фрэнк при позировании ворчал на все побережье, утомленному славой художнику было вполне себе комфортно.

— Тебе пришло письмо от некоего мистера Вана, который подарил жене одного из фрэнков, — продолжала Фанни.

— Какой ужасный у бедняжки вкус, — огорчился Холли с видом человека, который не имел к портретам Фрэнка никакого отношения. Будто вовсе не он их рисовал и продавал направо-налево ради баснословной прибыли, которую те приносили.

— По словам мистера Вана, картина оказывает на его жену крайне пагубное влияние. Миссис Ван повесила ее в спальне и отказывается теперь покидать ее, не позволяет никому прикасаться к полотну и проводит дни напролет, глазея на него. А главное — тает не по дням, а по часам.

— Ого, — восхитился Холли, — это которого фрэнка они купили? Который в языках пламени или в пене морской?

Тут настоящий Фрэнк, не нарисованный и лишенный всякой атрибутики вроде пламени и пены, совершенно внезапно для всех встал.

Тэсса взглянула на него и мрачно диагностировала: он был в ярости.