Тата Алатова – Чокнутая будущая (страница 28)

Начался дождь, и на кухне стало темнее.

В меланхоличном освещении его профиль казался очень грустным.

– Мне было двадцать пять, ей столько же. Блондинка в стиле Мэрилин, с первого взгляда и не поймешь, что за этими кудряшками и пышными сиськами спрятаны мозги и характер. Она судилась с родственниками мужа, разруливала все его бизнесы, вгрызалась в бухгалтерию и менеджмент, давила конкурентов – и все, не слезая со шпилек и не вылезая из коротких юбок.

– Ты любил ее.

Приведи Алеша домой молодую красотку и объяви, что она теперь будет жить с нами, я бы и глазом не моргнула. Работающим женам самим нужны жены, а рук в огороде всегда не хватает.

Так почему же сейчас, слушая о женщине давно минувших дней, я истекала кровью от когтистых лап метафорического чудовища?

Он засмеялся. Ну вы представляете, как смеются люди, которым совсем не смешно. Как будто кто-то ходит в кирзовых сапогах по битому стеклу.

– Любил – не совсем точное определение, – ответил он с неприятной злостью, которая ранила больше ревности. – Я был готов умереть за нее. Что не помешало ей выскочить замуж за испанского миллионера и покинуть страну. Через пять лет я окончательно выкупил агентство и утратил надежду на ее возвращение.

– Хорошо, что у тебя есть мы, – старательно прикидываясь беззаботной дурочкой, воскликнула я, – безликие Алешины жены. А то бы ты совсем зачах от тоски.

Это была пассивная агрессия, уловили?

Нас, обиженок из гарема, хлебом не корми – дай только отчебучить что-нибудь этакое.

– Безликие Алешины жены, – эхом повторил Антон. – Да, такое себе удовольствие.

– Почему ты сегодня такой ядовитый? – спросила я напрямик. – Этак от меня и вовсе одна кочерыжка скоро останется.

– Что? – не понял он.

– Ты зачем-то ранишь меня. Зачем?

Антон молчал, так и глядя в окно.

Превратился вдруг в истукана.

– Скажи хоть, намеренно или случайно так выходит, – попросила я. – Вдруг причина в пробелах в воспитании или скверном характере. Или неделя тяжелая, всякое ведь бывает. Голова болит, не выспался.

– Случайно, – ответил он самым лживым голосом в мире. – Плохо воспитан, не выспался, и голова болит.

А потом вернулся ко мне – остановился так близко, что я могла бы схватиться за карманы его пиджака и дернуть их как следует, чтобы оторвались.

Он носил такие отвратительные костюмы, что так и хотелось их сжечь.

Или раздеть Антона.

Впрочем, последнее может быть никак не связано с элегантностью кроя.

– Послушай, – я подалась вперед, закрутив его пуговицу в пальцах, – пожалуйста. Я тебя очень прошу. Практически умоляю.

Мой горячий шепот произвел странное впечатление – зрачки у Антона расширились, а дыхание замедлилось.

– Что? – отозвался он непривычно низко, тихо.

– Разреши мне снять с тебя мерки!

– Что?!

Ему понадобилось какое-то время.

Сначала – чтобы моя просьба достигла глубин его разума. Пробралась там по лабиринтам и всяким закоулкам. Затем – чтобы отразиться изумлением на лице.

А потом – чтобы Антон перехватил мою руку, спасая пуговицу.

Простое прикосновение не должно же так обжигать?

– Что? – повторил он уже обычно, без всяких там взволнованных интонаций.

– Я умираю от желания сшить тебе нормальный костюм. Правда, я никогда не шила для мужчин, но, наверное, это не сложнее, чем для женщин. Выпуклостей меньше там и тут… Не знаю. Надо обязательно попробовать.

У него стало странное выражение лица – такое бывает перед особо злостным чиханием.

Вы замечали, что только мужчины чихают со всей оглушительностью, на какую способны? Так, чтобы воробьи взлетали на соседней улице, а все, кто в помещении, – от испуга подпрыгивали до потолка?

Женщины никогда себе такого не позволяют, если только им уже не исполнилось шестьдесят.

Но Антон не стал чихать – он расхохотался, да так, что слезы брызнули из глаз.

Натурально, как у клоуна.

– Прости, – всхлипнул он, – прости, пожалуйста. – После чего вдруг успокоился, как будто верховный главнокомандующий его психики отдал такой приказ, и оторвал мою руку от пуговицы. – Прости, – снова повторил, присаживаясь передо мной на корточки.

Теперь я смотрела на него сверху вниз, что было куда приятнее, чем задирать голову.

Впрочем, голову мне сейчас можно было смело рубить с плеч – вряд ли я обратила бы на это внимание. Очень некогда было: я тут сходила с ума.

Ну серьезно – разве меня прежде никто не брал за руку?

Что вот началось?

Отчего это так мучительно-сладко, и хочется больше, и сразу понятно, что всего будет мало?

– Я действительно стал плохо спать, – продолжал Антон с раскаянием человека, который совершил страшное преступление. – И я устал разгадывать твои загадки, Мирослава.

Ми-ро-сла-ва.

Слышите мягкие перекаты надвигающейся грозы в моем имени?

Чувствуете, каково это – глядеть в око бури?

– Какие еще загадки? – пролепетала я завороженно.

– О женщине, которая выберет меня. О том, почему ты все же пришла на чертов Лехин день рождения.

– Я могу ответить на каждый твой вопрос, Антон, – мягко сказала я.

– Пожалуйста, – попросил он расстроенно, – не надо. Зря я сегодня пришел, но нельзя же просто бросить женщину, которая рыдала среди могил. Посмотри, куда нас привело обычное сочувствие. – И он встал – клинком по груди, и отошел – ударом наискосок. – Я пойду, – сказал торопливо. – Не провожай меня.

– А мерки? – только и могла обронить я.

Его рот дернулся.

– Остановись, Мирослава, я тебя очень прошу: остановись, – рявкнул он и сбежал, подлец.

А я осталась – оглушенной и нашинкованной в лоскуты.

Глава 14

Сентябрь пришел с дождями.

Дела огородные заканчивались, мне было маетно и грустно, и я все чаще приезжала в квартиру Алеши и все дольше в ней оставалась.

Он вернулся с гастролей капризным, взбалмошным, как будто его там как следует перебултыхнули.

Меня тоже перебултыхнули, но я же не жаловалась.

Вела себя притихшей мышкой и вынашивала коварные планы.

У вас бывает, что какая-нибудь глупая идея прорастает во все ваше существо, не давая ни минуты покоя?

Мерки. Костюм. Антон.