Таша Муляр – Рожденная быть второй (страница 13)
Наташа отделилась от толпы девчонок, взяла Василису под руку и отвела ее в сторону.
– Ты молодец, что не стала запугивать их и шутить без повода. Мне самой тоже там не по себе было, особенно когда лежишь в такой дурацкой позе на этой холодной клеенчатой кушетке и ждешь, как она в тебя залезет, эта врачиха. Фу, гадость какая! Хорошо, что все закончилось! Пойдем сегодня вместе домой? Покажешь мне станицу? Мы же не так давно приехали, я тут у вас почти ничего не знаю. Идет?
Наташа стояла рядом, держась за руку Василисы, от нее пахло какими-то неведомыми цветами и почему-то уютом, как будто домашним печеньем. Голос – тихий, низкий, бархатный – успокаивал и в то же время был очень уверенным. На последней фразе Наташа чуть сжала руку Василисы и подтолкнула ее к выходу:
– Ну, идем же, вроде тут всё на сегодня.
Так и началась их дружба.
После этого осмотра у Василисы попросили телефон мамы, дав на руки направление в районную больницу. Врачу не понравилось отсутствие месячных у пятнадцатилетней девушки, и она сочла нужным сообщить родителям о необходимости дополнительного обследования в стационаре. Тогда мама впервые и завела разговор про взрослую жизнь. Говорила она совсем не то, что хотела бы узнать Василиса. Мама все больше рассказывала про женские дни, как часто они бывают, что надо делать, почему в эти дни нужно особенно тщательно кипятить свое нижнее белье, что может болеть живот, что нужно себя беречь и не носить тяжести. И тут же оговаривалась:
– А как их не носить? Всю жизнь все равно ношу, и живот всегда очень болит. А что поделаешь, дочка? Такая уж у нас, у женщин, судьба.
Разговаривали они дома, поздним вечером в комнате Василисы. Мама присела к ней на кровать перед сном. Передала обеспокоенность врача, предложение лечь в больницу, рассказала, когда и как у нее самой месячные начались, как ее мама – бабушка Василисы – ничего заранее не рассказала и она, увидев у себя кровь, так перепугалась, что в обморок упала: думала, что умирает.
Василиса слушала вполуха. Натерпевшись страха и перенервничав, она чувствовала слабость и усталость. Мамино тепло, ее близость, запах – такой особенный, только ее, хорошо знакомый с детства, успокаивали Василису. Она положила голову маме на колени и задремала, так и не успев расспросить о том, что ее действительно волновало. О том, о чем говорили девочки в классе, обсуждали разные подробности, детали и версии, настолько противоречащие друг другу, что не разобрать, где правда… О том, как же действительно сходятся мужчина и женщина, что происходит между ними, как у собак и кошек или по-другому, где та самая любовь начинается и чем они отличаются от животных – все эти вопросы она тогда не задала.
Ясность пришла позже из листочков с мелким, напечатанным на машинке текстом, принесенных ей втайне от родителей Наташей Ткаченко, той самой новенькой, с которой они подружились и стали не разлей вода, удивительно сойдясь характерами, подойдя друг другу, как не всегда подходят родные сестры.
Еще больше прояснилось в гинекологическом отделении областной больницы, куда Василису положили на обследование через месяц. Там она пробыла почти десять дней, на то самое непонятное кресло залезала теперь быстро и больше не испытывала стыда перед гинекологом. Только один раз, когда в отделение привели практикантов из медучилища и среди них были парни, почти ее ровесники, она сбежала из кабинета, категорически отказавшись от очередного осмотра, чем разгневала своего лечащего врача.
Месячные пришли ближе к Новому году. Василиса успокоилась. Вот только Галина Игоревна после разговора с врачом при выписке дочери из больницы теперь украдкой плакала ночами, так пока и не решаясь раскрыть даже мужу, от которого никогда ничего не скрывала, тайну Василисы, известную только ей и врачу. Раздумывала, стоит ли знать об этом Василисе, и если стоит, то когда именно она должна об этом узнать. Каждый день умолчания усугублял ситуацию и изводил Галину Игоревну, примерявшую на себя случившуюся несправедливость, произошедшую с ее дочкой. Пока она молчала.
– Васька, ну что там твоя Наташа? Идет или нет? – Друзья Игоря уже выдвинулись и пошли вдоль дороги в сторону совхозной конюшни, он же чуть отстал и подошел к Василисе, сидевшей, погрузившись в свои мысли, на приступочке возле входа в Дом культуры.
– Ой, и правда, времени-то уже сколько! – Василиса вынырнула в реальность из своих долгих раздумий.
– Вот и я о том же! Мало того что тебя вечно жду, так еще и Наташку твою. Короче, мы пошли, нам еще лошадей забрать, а вы подходите сразу к Хиляевым, я там сказал, что вы придете, так что вас тоже ждут на помощь, – скороговоркой произнес Игорь, то и дело посматривая в сторону, куда ушли друзья. Закончив свою тираду, он бросился их догонять, потом резко остановился и крикнул сестре:
– Ты зачем мою рубашку напялила? Кто разрешил? – Не дождавшись ответа, он махнул рукой и убежал за мальчишками, уже отошедшими на приличное расстояние.
– Понятно, уже и рубашку свою старую зажал и забыл, как мне же и отдал! – пробормотала себе под нос Василиса, вставая и отряхивая налипший на штаны песок. Затем приподнялась на цыпочки, залезла на приступку, чтобы быть повыше, пытаясь разглядеть в конце улицы опаздывающую подругу. И действительно, буквально в трех домах от Васьки навстречу ей шла пара. Парень и девушка. Ей показалось или это Наташа? А рядом кто? Да не может быть!
Удивленная Василиса, дабы не пялиться и не рассматривать, пока ее не заметили, присела обратно на приступку у входа в Дом культуры, повернувшись спиной к улице, по которой шла Наташа. «Кто это с Наташей? – недоумевала она. – Раньше его не видела, и ведь идут так запросто по станице, и он ее обнимает. Утро ведь! Откуда они идут?» Вопросы роились у нее в голове, наслаиваясь один на другой, не давая трезво мыслить. «Да ладно! Она сейчас все объяснит, и это не то, что я подумала. Ведь мы подруги, и как же так? Я бы ведь знала, если бы она с кем-то встречалась! Получается, что она со мной не делится, что ли?»
Работа на замесе уже вовсю кипела. Восемь утра, а народу – полон двор, хотя это еще и не двор, а скорее участок на краю станицы, где строятся новые дома.
Ребятня тут же крутится – интересно им всё, толку от них пока мало, а не гонят их со двора, пусть участвуют, смотрят, на ус мотают, вот подрастут – и им дома справят. Так заведено в станице из поколения в поколение, остаются жители, растут семьи, и станица растет, краше и богаче становится.
С одной стороны – совхозное поле подсолнечника, отделенное дорогой и растущими вдоль нее акациями, с другой – дома соседей, также недавно построенные. Раньше на месте строительства тоже было поле, а когда-то и необработанная степь. Станица растет. Совхоз принял решение часть земли отдать под застройку. Место уж очень красивое. Тут заканчиваются станичные улицы. Идешь себе, идешь, с двух сторон от тебя – ухоженные дома из красного кирпича, пестрые цветники, тенистые ясени, щедрые вишни и яблони, ровные перекрестки улиц…
И вот все это прекращается. Ты стоишь растерянный, окунувшийся в другую реальность, которая обрушивается на тебя морем черноглазого любопытного подсолнечника с желтыми пушистыми ресницами, уходящим до горизонта, где оно сливается с бездонным прозрачным небом. На границе этого перехода от медово-желтого к небесно-голубому – дымка жаркого марева, напоенного ароматами полей.
В этом месте и дышится по-другому. Ветер-шалун манит и заигрывает, подбрасывая щедро то свежесть терпкой морской прохлады, то ударяя в нос медовым, травянистым ароматом степи, смешанным с запахом разогретой земли и масла, дремлющего в головках подсолнечника. Для неподготовленных, тех, кто приезжал в станицу гостем, этот переход был неожиданным и волнующим.
Местные специально приводили сюда гостей, а потом вели их, ошалевших от увиденного контраста, по извилистой дороге сквозь это солнечное великолепие на берег настоящего моря – туда, где обрывистый глинистый край переходит в водную гладь, так же сливающуюся с горизонтом. Туда, где другие оттенки, где ты паришь на высоте сорока метров над морем, стоя на краю обрыва, и душа твоя подхватывается пряным ветром и уносится вдаль – туда, где ты еще никогда не был.
Азовское море от глины мутное и мелкое у берега, краски припыленные, сглаженные, с многочисленными оттенками серого и коричневого, с переходами, уходящими вдаль, на глубину, где глина уже не может помешать воде быть прозрачной, где царит глубокий синий, где живут удивительные рыбы, где летают многочисленные птицы, где пахнет солью, просмоленными лодками и где звучит песня Кубанского края гомоном птиц, свистом ветра-странника и шумом неутомимых волн, сливаясь в многоголосый хор, поющий о самом главном.
Со стороны происходящее выглядело как традиционный замес огромного пирога.
– Ой, как интересно, я же никогда еще такого не видела! – воскликнула Наташа, когда подруги подошли к участку, где уже начался замес.