Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 42)

Не сближайся с ним.

Не позволяй его родителям смотреть на тебя свысока.

Не ходи с ним в злачные европейские заведения, все его друзья слишком вульгарны.

Однако четыре года спустя, когда Инхой и Дункан все еще счастливой парой вернулись с заграничной учебы, родители сумели преодолеть свою былую предубежденность к ее избраннику, склонному к экстравагантности. Длительность отношений свидетельствовала об их серьезности. Родители не вполне понимали, зачем одеваться как хиппи, когда эпоха та давно миновала, или ездить в Индию и болтаться с теми, кто, похоже, нигде не работает, проводя жизнь в спорах о политике и философии, но поняли, что долговременная связь сигнализирует об определенных намерениях, и потому ее одобрили.

Отец дал щедрую ссуду для устройства кафе, Инхой же была настолько не в ладах с финансами, что забыла ее размер, еще когда он выписывал чек. Конечно, отец не ждал возврата долга, эти деньги были не просто подарком, но знаком родительской веры в ее отношения с Дунканом, прежде ими нелюбимым. Родители так и не уяснили концепцию кафе и, навещая Инхой, отпускали замечания вроде: «Я и не знал, что в Австралии выращивают кофе» или «Булочка с тофу?[55] Это такой же тофу, как у нас?» Они смеялись, когда дочь приезжала домой и рассказывала о своих грандиозных промашках – например, сделала большой заказ на кокосовое молоко, не уточнив, что речь о консервированном, и теперь кладовка забита забродившим сантаном на сотни ринггитов, или списала тысячу ринггитов с кредитки друзей, заказавших всего лишь эспрессо и кекс (родители не могли поверить, что такое возможно). Отец не бранил ее, но лишь время от времени мягко комментировал: «В денежных вопросах тебе предстоит научиться многому» или вздыхал: «Вряд ли ты когда-нибудь разберешься в финансах».

Осознавая свою снисходительность к дочери, родители понимали, что она счастлива вести жизнь, отличную от их собственной. Вероятно, они по-своему чувствовали, что мир меняется, и были рады этим переменам.

Возможно, они теперь иначе смотрели на образ жизни Инхой и ее друга (который еще недавно они считали слишком вызывающим) еще и потому, что отец постепенно освоился с публичным вниманием. К тому времени, как молодые люди вернулись с учебы, он служил в министерстве уже более семи лет – срок достаточный, чтобы привыкнуть к регулярным встречам с прессой и телевидением. Замминистра жилищного строительства и местного самоуправления, он не был самой заметной фигурой кабинета, а всегдашняя скованность перед камерой исключала его из числа явных кандидатов на медийную популярность. Однако должность требовала определенной публичности, и он понемногу свыкся с тем, что жизнь его уже никогда не будет абсолютно частной.

Дом, в котором обитала семья, отражал происходившие в отце перемены, уже тогда подмеченные Инхой. Адрес был прежний, но собственно здание разрослось невероятно, почти удвоив свою площадь за счет всевозможных пристроек – двух гостевых туалетов, полностью обновленной кухни и оборудованной кондиционером столовой с выходом на овеваемую потолочными вентиляторами застекленную веранду, которая легко превращалась в банкетный зал на пятьдесят посадочных мест. Все это делалось ради надлежащего приема гостей, и комнаты с обычным жилым хаосом постепенно превращались в холодные безликие помещения. Старую разномастную мебель выбрасывали или изгоняли в верхние спальни, на смену ей приходила современная обстановка тщательно рассчитанных скучных форм. «Хороший вкус – проклятье нуворишей!» – смеялась Инхой. Навещая родителей, она поражалась, как некогда раскидистый сад съежился до пары маленьких лужаек, обсаженных пальмами, ибо все остальное пространство захватила громадина дома. Совершенно незаметно жизнь родителей стала именно тем, чего они больше всего боялись, – вычурной показухой.

Однако на семейных ужинах, теперь проходивших только по воскресеньям, когда кафе Инхой было закрыто, а отец отдыхал от служебных обязанностей, родители по-прежнему цеплялись за символическую демонстрацию своей бережливости. Меню заметно изменилось: овощи, сдобренные морскими ушками и грибами, мясное блюдо, зачастую принимавшее вид целого молочного поросенка, и европейские десерты вкупе с шоколадом, прежде немыслимым знаком декаданса. Появление подобных яств родители легко объясняли подношениями министерских коллег, подарком сеньора Франчетти, заезжего аргентинского сановника, и прочим. На собственные средства они никогда не смогли бы – да и не захотели бы – позволить себе столь дорогие кушанья.

С каждым разом Инхой было все труднее переварить родительское притворство, что богатство их – случайность, нежданное бремя, которое они мужественно переносят, стараясь не замечать. На улице отца всегда ждал черный «мерседес», чтобы отвезти его на ночное совещание, а мать все жаловалась на дороговизну овощей, нынче сплошняком экспортируемых в Гонконг и Сингапур.

Возможно, постоянные рассуждения об экономии на продуктах были способом уклониться от иных тем, вроде новой службы отца, по прошествии восьми или девяти лет все еще считавшейся недавним событием. Инхой представляла слабо, чем ежедневно занят ее родитель, и не старалась это выяснить. Как все ее друзья из успешных зажиточных семейств, она легко вошла в круг оппозиционеров, где молодые люди, получившие образование за рубежом, считали антиправительственную позицию чем-то само собой разумеющимся. Во имя сохранения бунтарского имиджа и спокойных бесед родительские занятия обходили молчанием. Согласно неписаному правилу, вопрос об источнике денег, позволявших молодым людям дискутировать о переустройстве мира, не поднимался. Неведение – лучший способ продвигать социальные перемены.

Однако было невозможно не замечать многочисленные примеры неблаговидных действий старшего поколения – мошенничества, растраты, злоупотребление властью, чрезмерные даже для страны, бесчувственной к перегибам. Отец-юрист одного чудно́го парня, любителя джаза, однокашника Дункана по Учреждению Святого Иоанна[56], разбогател на сопровождении сделок госкомпаний – сферу темнее придумать трудно. Если парень появлялся в новых туфлях или с новым ноутбуком, оппозиционное сообщество, несмотря на имевшиеся у него сомнения, ограничивалось добродушным подтруниванием: «Похоже, госструктуры преуспевают в области высоких технологий!» Но когда разразился скандал в прессе, прознавшей, что этот самый юрист переводил часть дохода от операций с акциями на свой банковский счет, стало не до шуток, поскольку подколки обернулись чудовищной правдой. Чуть позже выяснилось, что отец еще одного члена сообщества, государственный министр, присваивал деньги из общественных фондов, и теперь зубоскальство выглядело совершенно неуместным. Как всегда, следствие не нашло состава преступления в действиях обоих фигурантов, но для их отпрысков не осталось иного варианта, кроме как незаметно покинуть круг друзей, которые, в свою очередь, больше никогда не поминали былых единомышленников.

Правда, имелись важные нюансы. Если преступления чьих-нибудь родителей разоблачали лишь потому, что последние впали в немилость у правительства, это было вполне приемлемо и даже повышало авторитет детей, поскольку опальные семьи подвергались гонению истеблишмента, в тенетах которого долгое время обогащались, но это было несущественно. Так произошло с одной эрудированной поклонницей Годара по имени Нурул: безвинные родители ее поставили не на ту лошадь и теперь расплачивались за то, что состояли в свите уволенного министра. Семейные невзгоды наделили девушку правом на ежевечерние выступления с пространным пламенным анализом отечественных бед перед сочувствующей аудиторией кафе «У Энджи», а заодно и на бесплатный капучино. Своим присутствием она добавляла заведению стильной кулуарности, но потом сбежала в Австралию, чтобы в Канберре писать диссертацию по азиатской политике.

Из-за отцовской близости к высшим эшелонам власти позиция Инхой казалась шаткой. С одной стороны, отец как член кабинета министров был причастен к нездоровью страны. С другой – его относительно незначительная должность (он всего лишь решал, через какие районы жилой застройки пролягут автомагистрали) ограничивала возможность злоупотреблений. Родом с северных окраин Келантана, отец бегло говорил на малайском диалекте, и его преданность региону открыла ему путь в правительство, нуждавшееся в человеке, который способен завоевать симпатии простонародья. Министр, который не только отождествлялся с избирателями бедного, антиправительственного северо-востока, но олицетворял собою многонациональность – бесспорный китаец, изъяснявшийся на келантанском диалекте, как на родном, – был большой редкостью.

Инхой любила небрежно помянуть эти отцовские качества, завуалировав свою гордость сетованиями: «Боже, до чего же скверен его английский. Да он и стал учить язык лет в тринадцать-четырнадцать. И малайский его никуда не годится. По сути, келантанский диалект – его родное наречие». Она повторяла с детства памятную похвальбу отца своими деревенскими корнями, словно, подчеркивая его отсталость, могла уменьшить опасность скандала, который, похоже, предчувствовала.