Таш Эниклис – Ключ для бездны (страница 1)
Tash Anikllys
Ключ для бездны
То, что не утонуло тогда, – должно уйти в воду теперь. То, что было забыто, – должно воскреснуть. А то, что разрушено, – должно быть восстановлено… через тебя.
От автора
Предупреждаю: это не история о спасении и не фэнтези с четкими границами добра и зла. Это мифопоэтическая проза о том, как человек становится местом встречи боли, памяти и долга.
В романе нет любви, которая все исцеляет. Напротив – любовь здесь – цепь, выкованная из вины и одиночества.
Здесь нет привычной магии. Есть только боль. Память. Любовь, превращенная в оружие. И решение, которое разрушит весь мир… или спасет его от вечной тьмы.
Я писала эту книгу, чтобы рассказать правду: о том, как боль может стать единственным домом, память – тюрьмой, а выбор – не свободой, а приговором.
Повествование медленное, плотное, почти ритуальное. Оно не увлекает, а втягивает. Оно покажет то, что вы прячете глубоко внутри: страх быть забытым, желание исчезнуть, надежду, что кто-то придет и все поймет сам.
Если вы ищете легкое чтение, отложите эту книгу.
Но если вы готовы к тому, чтобы прочувствовать каждое слово – добро пожаловать в Мертвое озеро. Оно уже ждет вас.
Дисклеймер
Предупреждение для читателя.
Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, а именно: обсуждение и описание самоубийства, а также суицидальных мыслей.
Книга предназначена для зрелой аудитории.
Если данные темы могут нанести вам психологическую травму, рекомендую воздержаться от чтения.
Автор порицает данные упоминания и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.
Приятного чтения. =)
Пролог
Ная проснулась в холодном поту. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Громко, неистово, каждым своим ударом напоминая, что она жива. В голове все еще звучали голоса – приглушенные, но настойчивые, тянущие ее куда-то вглубь. Она не могла разобрать слов, но знала: они звали ее по имени.
«Ная… Ная…»
Она поднесла руку к лицу. Пальцы дрожали. Кожа была холодной, покрытой липким потом, но самое странное – между пальцев цеплялись нити водорослей. Темно-зеленые, склизкие, пахнущие гнилью и… смертью.
– Что за чертовщина… – прошептала она, судорожно отбрасывая их на пол, будто они могли ожить и снова потянуться к ней.
Ная настороженно огляделась по сторонам. Комната погрузилась в полумрак, освещенная только луной, которая сочилась сквозь щели в шторах, рисуя на стенах причудливые узоры. Тень от деревьев за окном дрожала, извиваясь змеей. Словно пыталась что-то сказать. Воздух ощущался слишком влажным, как будто комната еще недавно была наполнена водой. Или вода никуда не исчезла, просто скрылась от глаз. Ей показалось, что в темноте кто-то есть.
Она медленно перевела взгляд на зеркало и замерла в оцепенении. На гладкой поверхности не было ее отражения. Только вода. Мутная, плотная, как болото. И чьи-то глаза. Огромные, черные и смотрящие прямо на нее.
Где-то далеко, в самой глубине зеркала, что-то шевельнулось. Что-то длинное, бесформенное, с намотанными на него водорослями. Или девушке показалось?
Ная отвела взгляд, пытаясь отдышаться. В груди сжалось что-то давящее и тяжелое – воспоминание, которое она так долго пыталась забыть, снова начало просыпаться. Сны, что преследовали ее, не были простыми видениями. Они являлись частью чего-то большего. Чего-то, что ждало ее. И голос внутри подсказывал, что оно больше не собирается ждать.
День совершеннолетия Наи стал началом постоянного кошмара девушки.
Ей исполнилось восемнадцать лет – возраст, когда по закону ты становишься взрослой, но по-настоящему – только пытаешься делать вид, что повзрослела, и боль исчезла. А на самом деле она перестала быть сном и становится частью тебя.
Дом был украшен шарами, которые в глазах Наи давно потеряли блеск, точно даже они вобрали в себя дыхание ночных кошмаров. На столе стоял торт – красивый, аккуратный, с розочками из мастики. Мама Наи, Арина, купила его в городе специально для такого случая. Как делала это раньше, но для двух дочерей, рожденных в один день с разницей в семь лет.
Девушка знала: торт будет сладким до приторности, до тошноты, до отвращения… И пустым, как все их семейные праздники за последние десять лет.
Стоя рядом с дочерью, мама плакала. Негромко, практически безэмоционально – без всхлипов, без дрожи в голосе, без причитаний. Плакала тихо – почти по-стариковски, как будто слезы уже давно иссякли, а тело продолжает помнить этот ритуал боли. Каждая капля скатывалась медленно, словно не из глаз, а из самого времени, стянувшегося вокруг нее плотным слоем прошлого.
Она прижимала к глазам мятую салфетку – белую, как саван, как снежок на могиле весной. Сквозь ткань она смотрела на Наю. Оценивающе, но с нежностью и чем-то еще. Может быть, страхом? Возможно. Или виной… Мамины губы шевелились, повторяя одно и то же из года в год, как заклинание, которым пытаются отогнать беду:
– Какая же ты стала взрослая… Такая высокая, статная… Такая…
И там, где должно было быть продолжение – «похожая на нее», – всегда возникала пауза. Пропасть, пустота. Вечность. Бездонно-глубокая, необъятная и невидимая, но ощутимая всем телом. Воздух в комнате внезапно сгущался – точно сама реальность замирала, боясь произнести это имя. Он становился тяжелым – таким, что трудно было дышать. Как перед грозой, когда небо чернеет, птицы исчезают, а каждый волосок на коже встает дыбом от надвигающегося разряда молнии.
Арина стояла, опустив глаза, и сжимала салфетку так, что костяшки пальцев побелели. Она не могла договорить. Не могла произнести вслух имя, простое и такое родное, но вместе с тем дарящее страдания и скорбь. Не потому, что забыла его. А потому, что помнила слишком хорошо. Потому что одно слово – и хрупкая скорлупа притворства треснет. И наружу хлынет то, что в семье Наи десять лет держали под замком: вина, боль, образ девочки, шагнувшей в воду навсегда и уже никогда не вернувшейся.
Пауза затягивалась. Длилась секунду? Минуту? Время в ней искажалось. Ная чувствовала, как внутри нее что-то сжимается – точно кто-то невидимый медленно завязывает узел в груди. Она прекрасно понимала, кого мама не называет. О ком родители молчат вот уже десятилетие. Кого не вспоминают, не упоминают даже вскользь, словно боятся. Чьи фотографии спрятаны за другими в семейном альбоме. Чье имя стало запретным, как заклинание, которое нельзя произносить вслух, иначе призовешь то, что лучше бы осталось в глубине.
С момента гибели Велены мама Наи никогда не говорила, как младшая дочь похожа на старшую. А ведь раньше – до того дня, когда вода забрала одну из них, – это было семейной традицией, почти обрядом.
Каждое утро, проснувшись, Арина подходила к кроватке Наи, смотрела на ее лицо в первых лучах солнца, улыбалась и ласково шептала: «Ты вся в сестренку, в Веночку… Те же глазки, носик, ямочки на щечках».
Она повторяла это с нежностью, с гордостью, будто видеть одного ребенка в другом – значит сохранить часть того, что может исчезнуть. Говорила при гостях, на праздниках, даже перед зеркалом, когда заплетала Нае косичку. Эти слова являлись крепкой связью – такой, что пока они похожи, Велена все еще где-то рядом. Словно память может жить в чертах лица, в изгибе брови, в смехе, который так же рвется из груди – короткий, звонкий, заразительный. Хрустальный и беззаботный колокольчик, звенящий весенним ручейком.
Но после трагедии слово «похожа» будто вынули из чертогов памяти. Выжгли. Заговорили о чем угодно – о погоде, о школе, о соседских кошках, – только не о том, как Ная растет, как ее волосы становятся длиннее, голос – глубже, а взгляд – тревожнее. Как она с каждым годом все больше напоминает Велену. Становится ею.
Мама больше не смотрела на нее долго. Не прикасалась к щеке, не поправляла прядь, не сравнивала. Точно боялась: если признает сходство вслух – Озеро услышит. А Мертвое озеро, как известно, всегда помнит имена. И людей, чьими глазами на этот мир смотрят души тех, кого оно уже забрало.
Теперь же… теперь Арина не произносила имя старшей дочери. Ни вслух, ни шепотом. Как будто сама звучность этого слова могла разорвать хрупкий покров реальности, под которым мать и дочь – обе прятались все эти годы. Словно, назови она ее – и та снова появится: на портрете, в зеркале, в шорохе листьев за окном.
Ная чувствовала это. Не словами, не жестами, не слезами – а тишиной. Той самой, что висит между фразами, как паутина в углу старого дома: почти невидима, но цепляется за все, что проходит мимо нее.
Мама не договаривала. Она сжимала губы, запечатывая внутри себя что-то опасное. Глаза ее на миг темнели – не от грусти, от… страха. Перед тем, что если она произнесет вслух хотя бы одно слово, рухнет вся хрупкая стена, которую они втроем – мать, отец, оставшаяся дочь – строили годами. Стена из молчания. Из «не вспоминай», «не спрашивай», «никогда не возвращайся к Мертвому к озеру».
И в этой недосказанности – не просто ложь замалчиванием, а вся правда… Обнаженная, как корни, вырванные из земли. Вся боль… В том, что Велену любили больше. Вся вина… В том, что Ная выжила. Вся память… В том, что мать знает: это должно было случиться по-другому и в другой час.