Tash Anikllys – Ключ для бездны (страница 5)
И если бы кто-то вошел сейчас, то увидел бы только девушку, дрожащую в полумраке и сжимающую волосы, как утопающий – последнюю соломинку. Но как только заглянул бы в глаза – тотчас опознал не безумие, а начало конца, тихо пульсирующее в зрачках, как свет со дна озера, которое уже не может быть потушено.
«А теперь память рвется наружу. Через сны. Через воду. Через кровь. И нет больше пути назад. Потому что ты уже не просто помнишь. Ты знаешь. А знание – это начало превращения», – мысленно пронеслось в голове.
И в этот момент она поняла: это была не смерть, а дорога домой. Туда, где ее уже ждали. Где ее имя знали задолго до того, как она научилась говорить. Где ее сердце билось не в груди – а в Озере.
Ная резко очнулась, открыла глаза и почувствовала, как капли стекают по вискам. Волосы были мокрыми. Девушка снова лежала в ванной. На холодной плитке. В позе, точно ее кто-то повалил, но не стал добивать. Хотя еще секунду назад была уверена, что сидела на кровати. И желание не сдаваться стремительно возвращалось, заставляя нервно сжимать зубы в бессильной злобе.
Тело вновь практически полностью обмотало, но не простыней и не шарфом. Водорослями. Темно-зелеными, склизкими, словно живыми. Они оплетали руки, шею, грудь – плотно, но без боли. Как сеть или объятие. Как приговор, завязанный узлом под лопаткой. Некоторые нити впивались в кожу, оставляя тонкие красные полосы, точно чьи-то пальцы провели по ней, считая ребра.
– Опять… – сердито прошептала Ная, но голос застрял в горле, перехваченный комом, похожим на водяную плесень.
Она попыталась пошевелиться, но мышцы не слушались. Голова гудела, будто внутри нее бились сотни маленьких рыб, пытающихся выбраться наружу. И тогда она услышала это.
«Кап… Кап… Кап…»
Кран был открыт. Сам. И из него просачивалась влага, стекала по капле, точно трубы плакали по Наиной судьбе. Из крана пробивалась вода – рвущаяся навстречу ей.
Хотя нет. Не вода. Черная жидкость. Густая. Медленная. Пахнущая затхлой водой, гниющими водорослями и чем-то еще – сладковатым, тошнотворным. Запахом давно утонувших вещей.
Она потянулась к смесителю. Пальцы скользнули по холодному металлу. Но когда повернула ручку, поток не прекратился, а стал только громче. И из крана потекла уже не просто грязь, а что-то живое.
Тонкая струйка забурлила, закрутилась воронкой, и вдруг – вытянулась вперед. Не просто водным потоком, а… Как щупальце. Как палец, выкованный из холода и тени.
Он скользнул по воздуху, не падая, не рассыпаясь, словно подчинялся не законам физики, а чему-то древнему, мифическому – зову из глубины, приказу невидимого рта, шепчущего под толщей воды.
Капли не срывались вниз. Они ползли обратно вверх, к источнику, как живые. И в этом движении не виделось природы. Было намерение. Чья-то рука, выросшая из воды, тянулась к Нае. Не угрожая. Еще нет. Просто проверяя – жива ли она. Помнит ли? Готова?
Она добралась до лица девушки и легко коснулась щеки. Почти ласково. Но Ная почувствовала не нежность, а холод. Смерть… И тотчас отпрянула, ударившись головой о раковину.
Боль взорвалась в висках – резкая, всепроникающая, совсем как ледяной нож вонзился прямо в череп. Девушка вскрикнула, но звук остался в горле. Похоже, что собственный голос сейчас не принадлежал ей.
Перед глазами вспыхнули образы – не как воспоминания, а как вырванные куски чужой смерти.
Ная с трудом поднялась и подползла к зеркалу. Стекло было запотевшим, но вовсе не паром. Чем-то другим. Чем-то, что медленно стекало вниз, оставляя следы, как слезы.
Она протянула руку. Стерла капли. И замерла. В зеркале опять пропало ее отражение. Там была она. Девушка. Высокая. Стройная. С длинными, мокрыми волосами, слипшимися, точно спутанные озерные кружева. Платье – белое с рюшами, но пропитанное черной тиной. И глаза… Пустые и бездонные, но знакомые, родные. Велена.
Она смотрела на Наю. Не с ненавистью. Но и не с любовью. С требованием.
За ее спиной – из глубины стекла – тянулись руки. Мужские. Сильные. Пальцы в крови. Кожа бледная, покрытая водорослями. Не-ет. Это не водоросли, а русалочьи сети. Цепкие и прочные как стальная паутина.
Одна из кровавых рук сжимала старый ключ, а другая – серебряное обручальное кольцо. Местами почерневшее от патины, как, скажем, пролежавшее множество десятилетий под водой.
«Ярослав? – дошло понимание до Наи. – Неужели…»
Обе его десницы двигались медленно, но целеустремленно. Знали, куда и зачем. Ярослав протягивал свои, перепачканные по самые локти конечности через зеркало, будто оно больше не было преградой.
– Ты обещала вернуться, – прошептал голос, но не из зеркала, а внутри головы Наи.
Голос Велены. Но он был не один. Еще десятки. Сотни. Шепоты тех, кого она видела вдалеке зеркальной глади, в воспоминаниях, что открывались ей по клочку. Тех, чьи жизни теперь жили в ней.
– Я не… Я не обещала… – едва слышно ответила Ная.
И неожиданно зеркало треснуло. По диагонали. От верха до низа. Треск был громким, как ледяной раскол. И из щели потекла вода. Та же черная, гнилая.
Она сочилась по стеклу и собиралась в лужу на полу… И там, в этой грязной темной луже, возникло лицо.
Не Велены. И не Ярослава. Новое. Женское. Молодое. С закрытыми глазами и распахнутым в ужасе ртом, точно она кричала. Но ни звука не последовало.
И тогда Ная поняла. Это уже не сон и не галлюцинация. Просто проклятие больше не остается в Озере. Оно вошло в ее дом, в водопровод, в стены. В зеркала… В нее…
Черное проклятие выбралось наружу через нее. И эти лица – не просто призраки. Это те, кого она еще не помнит. Кого она еще не приняла. Это те, кого она должна отдать, если не смирится со своим злым роком.
Она попыталась закрыть глаза. Но в темноте за веками были те же лица, те же руки, тот же голос: «Ты обещала вернуться…»
Девушка неспешно отползла к двери и попробовала встать. Только водоросли, болотные шелковые пряди волос, обвившие ее, внезапно дернулись. И сжались. Крепко и надежно. Намертво держа ее в своих безжалостных объятиях. И кто-то невидимый потянул их обратно – в стену. А из щелей между плитками пробивалась вода, тонкими струйками. Как пальцы. Как вены. Как приглашение.
Ная закричала, но вопль не вырвался наружу. Только пузыри лопались в горле. И вкус тины ощущался на языке.
Где-то далеко, в глубине дома, зазвонил ее телефон. Он никогда не трезвонил так. Настойчиво и неотступно. Но сейчас он звенел безостановочно. И в каждом его «дзынь» слышалось одно и то же слово: «Вернись».
Эта телефонная нескончаемая монотонная трель своим незатихающим сигналом вводила девушку в подобие гипноза, транса. Увлекала ее куда-то в самые темные закоулки сознания. Туда, где покоились страшные картины минувшего. Отпечатки событий, так старательно запечатанные матерью.
Ная стояла у зеркала, и ее равномерное дыхание оседало на стекле, как вода, пытавшаяся вырваться наружу. Она не плакала. Глаза были сухими, сжатыми в комок от боли, в которой не было места слезам. Она не хотела рыдать. Боялась, что, начав, уже не остановится – что из нее хлынет все: и забытое, и подавленное, и то, что десять лет тлело под слоем материнского: «ты ничего не помнишь», «ты была слишком маленькой», «это не твоя вина».
Но отражение – оно обливалось слезами. Одна за другой, тяжелые, как капли вязкой смолы, они катились по щекам ее зеркальной копии – не детские, не жалостные, а горькие, жгучие, мучительные, будто не вода, а выжженная память. Каждая слеза оставляла на стекле тонкий след, похожий на трещину. Или на шрам.
Оно плакало за нее. За ту, кем она была, ту, кем стала. За ту, кого Проклятое озеро больше не могло отпустить.
Ная смотрела и понимала: это не она плачет. Это вода вспоминает, что умеет течь.
Из глаз ее двойника стекали тонкие струйки – не просто слезы, а черная вода, густая, как память, и тягучая, как тина. Они не падали, а ползли по щекам отражения, будто возвращались туда, откуда пришли, – из глубины озера, из прошлого, из самого сердца боли. И в этом движении не было горя. Не было злобы. Лишь знание. Холодное, безжалостное, всепроникающее. Оно не просто смотрело на нее. Оно помнило за нее. Все.
Каждый шаг. Каждый всхлип. Каждое мгновение, которое она вычеркнула из себя. И теперь возвращало это – не словами, не криком, а молчаливой тоской, стекающей по стеклу, как признание, от которого невозможно отвернуться.