Таррин Фишер – Порочный красный (страница 9)

– Я собираюсь нанять няню.

Это именно те слова, которые я хотела услышать, но сейчас, когда он произнес их, у меня нет ощущения победы. Калеб соглашается нанять няню, потому что он больше не доверяет мне – своей жене. Внезапно у меня пропадает желание нанимать няню.

– Нет, – говорю я. – Я могу позаботиться о ней. Мне не нужна помощь.

Он не удостаивает меня вниманием и молча поднимается по лестнице, перешагивая через ступеньки. Я следую за ним, решая, как мне лучше себя вести: просить или быть агрессивной.

– Я допустила всего одну ошибку; впредь это не повторится, – говорю я, выбрав путь просьб. – И ты не можешь решать это в одиночку – ведь она и моя дочь. – На всякий случай также подбавляю толику агрессивности.

Он зашел в нашу спальню и копается в своей прикроватной тумбочке. Достает из нее свою «маленькую черную записную книжку», в которую я часто тайком заглядывала. Я иду за ним в его кабинет, где он отключает от зарядки свой телефон.

– Кому ты звонишь? – спрашиваю я.

Он показывает на дверь, делая мне знак убираться. Но я не ухожу; я обхватываю себя руками, чувствуя, как меня пронизывает тревога.

– Привет, – говорит он в трубку. Его голос звучит приветливо, вкрадчиво. Очевидно, что он в хороших отношениях с человеком, которому звонит. По спине пробегает холодок. Есть только один человек, с которым он разговаривает так мягко. Он смеется чему-то, что сказал этот человек, и откидывается на спинку своего кресла.

О боже… о боже. Мне становится нехорошо.

– Да, – говорит он самым дружелюбным тоном. – Ты можешь это сделать? – Он делает паузу, слушая. – Я готов доверять любому, кого ты пришлешь. Нет, нет, это меня не смущает. Хорошо, значит, завтра? Да, я сообщу тебе адрес. Ах, ты помнишь? – Он криво улыбается. – Тогда и поговорим.

Как только он отключается, я бросаюсь в бой.

– Кто это был? Это была она?

Он перестает рыться в бумагах и недоуменно смотрит на мня.

– Она?

– Ты знаешь, о ком я говорю.

Мы никогда не разговариваем об этом – о ней. На его челюсти ходят желваки. Мне хочется заползти под его письменный стол и спрятать голову между коленями.

ПОЧЕМУ

Я

ЭТО

СКАЗАЛА?

– Нет, – говорит он, снова начав перебирать бумаги. – Это был мой старый друг, у которого в Боке есть агентство, предоставляющее услуги нянь. Завтра человек из этого агентства придет на встречу со мной.

У меня отвисает челюсть. Еще одна тайная часть его жизни, о которой мне ничего не известно. Какого черта? Как он может быть знаком с кем-то, кто владеет агентством по найму нянь?

– Это чушь собачья, – говорю я, топнув ногой. – Ты хотя бы дашь мне встретиться с ней?

Калеб пожимает плечами.

– Возможно, хотя завтра, как я полагаю, у тебя будет похмелье…

Я внутренне сжимаюсь. Он всегда знает. Он все видит. Интересно, что меня выдало: запах перегара или же он каким-то образом увидел мой разбитый бампер и догадался. Мне не хочется его спрашивать. Я быстро и без объяснений выхожу из кабинета и, остановившись, смотрю в другой конец коридора. Я чувствую какой-то укол. Может, мне сходить посмотреть на нее? Сегодня я практически бросила ее. Мне надо хотя бы убедиться, что с ней все в порядке. Я рада, что она еще слишком мала, чтобы осознать, что я сделала. Ведь дети умеют таить обиды.

Бесшумно пройдя по коридору, ногой открываю дверь детской и заглядываю внутрь. Не знаю, почему я чувствую себя такой виноватой, глядя на своего собственного ребенка, но так оно и есть. Затаив дыхание, я подхожу к ее кроватке. Она спит. Калеб искупал и запеленал ее, хотя она сумела высвободить одну ручку и сосет ее. Я ощущаю ее запах – запах лавандового мыла, которое Калеб купил для нее, смешанный с запахом овсянки, свойственный новорожденным. Я касаюсь пальцем ее кулачка, а затем выбегаю из комнаты.

Глава 6

– Зачем ты держишь это у себя? – Я подняла пинту вишневого мороженого «Бен энд Джерри», которая лежала в его морозилке с тех самых пор, как мы познакомились. Открыв крышку, я обнаружила, что половина уже съедена и оно переморожено. – Ты же не любишь вишню. Можно я выброшу его?

Калеб вскочил с дивана, с которого он смотрел телевизор, и выхватил контейнер из моих рук. Я удивленно заморгала. Я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро бегал из-за мороженого.

– Не трогай его, – сказал он.

И, засунув его за пару замороженных говяжьих стейков, закрыл дверцу.

– Какого черта? – удивилась я.

С минуту у него был совершенно растерянный вид, затем он взял меня за руку и отвел к дивану. И начал целовать мою шею, но мои мысли по-прежнему были заняты мороженым.

– Почему мы не съезжаемся и не живем вместе? – небрежно спросила я.

Он перестал меня целовать и уткнулся лицом в изгиб моей шеи.

– Нет, – пробормотал он.

– Нет? Почему? Мы же встречаемся уже девять месяцев. Я нахожусь здесь практически каждую ночь.

Он выпрямился и запустил пальцы в свои волосы, так что они встали торчком.

– Мне казалось, что это у нас несерьезно, разве не так?

У меня округлились глаза.

– Да, так было вначале. Выходит, по-твоему, это несерьезно? Но ведь уже пять месяцев, как ни ты, ни я не встречаемся ни с кем другим.

Это была неправда. Сама я не встречалась ни с кем другим с самого первого дня нашего знакомства. С той встречи на яхте я вообще не смотрела на других парней. Надо признать, что у Калеба было несколько свиданий с другими девушками, но в конечном итоге он всегда возвращался в мою постель. Что я могла сказать? В сексуальном плане я была силой, с которой приходилось считаться. Но, похоже, еще недостаточно мощной.

– Почему это мороженое лежит в твоей морозилке?

– Потому что мороженое надо хранить именно там, – сухо ответил он.

У Калеба возле глаза был шрам. Я попыталась убедить его обратиться по этому поводу к моему пластическому хирургу, но он отказался. Шрамы должны оставаться там, где их поместила судьба, сказал он. Я тогда посмеялась. Это была одна из самых больших нелепиц, которые я когда-либо слышала.

И сейчас, глядя на моего почти бойфренда, я поняла, что была права. Шрамы нужно убирать. И особенно это относится к шрамам, связанным с мороженым. Я подняла руку и провела по его шраму пальцем. Я не знала, откуда у него этот шрам. Я никогда его об этом не спрашивала. Чего еще я нем не знала?

– Это было ее мороженое?

Мы редко говорили о его бывшей, а когда говорили, настроение у него делалось отстраненным и унылым. Обычно я старалась избегать этой темы – не желая показаться ревнивой, но если он не может избавиться от ее мороженого…

– Калеб? – Я оседлала его колени. – Это было ее мороженое?

Он не мог никуда деться и потому посмотрел мне прямо в глаза. Это всегда вызывало у меня нервозность. У Калеба были пронзительные глаза – глаза, которые подмечали все твои грехи.

Он вздохнул.

– Да.

Я немного опешила от того, что он признал это. И неловко заерзала на его коленях, поскольку была не уверена, что мне стоит задавать неизбежный следующий вопрос.

– Понятно, – сказала я, надеясь, что он что-то объяснит. – Мы можем об этом поговорить?

– Тут не о чем говорить, – отрезал он.

Я поняла, что это значит. «Тут не о чем говорить», значит – «я не могу об этом говорить, потому что мне от этого все еще больно». И – «я не хочу об этом говорить, потому что я с этим еще не закончил». Я соскользнула с его колен и села на диван. Мне было не по себе. Я хорошо знаю мужчин, и по опыту мне известно, что ничто не может сравниться с воспоминанием. Для меня нехарактерно не быть этим самым воспоминанием, так что я не знала, как мне действовать в этом случае.

– Разве меня тебе недостаточно? – спросила я.

– Тебя более чем достаточно, – серьезно ответил он. – До твоего появления я был совершенно опустошен.

Если бы я услышала это от какого-то другого мужчины, это бы прозвучало пошло… избито. Мне доводилось встречаться с поэтами и музыкантами, и они все были достаточно красноречивы, чтобы от их речей у меня по коже бегали мурашки, однако никто из них никогда не вызывал у меня таких ощущений. Но, когда это сказал Калеб, мое сердце наполнилось теплом.

– Но я говорил тебе с самого начала, что я не готов. Ты не можешь починить меня, Леа.

Я поняла, что он сейчас сказал, но я ему не поверила. Конечно же, я могла починить его. Он только что сказал мне, что я заполнила пустоту в нем. Но о чем мне совершенно не хотелось думать, так это о том, из-за кого образовалась эта пустота… и какого размера дыру его бывшая проделала в нем.

– Я не пытаюсь починить тебя, – сказала я. – Но у меня зарождаются серьезные чувства к тебе, а ты, в сущности, отвергаешь меня ради упаковки вишневого мороженого.

Он рассмеялся и снова посадил меня к себе на колени.