Таррин Фишер – Испорченная кровь (ЛП) (страница 7)

— И они называют меня фантастом, — говорю я, чтобы разозлить его, потому что знаю, что Айзек прав.

Я пытаюсь встать, но он хватает меня за запястье и осторожно тянет вниз. Его глаза путешествуют по моему носу и щекам. Он смотрит на мои веснушки. Айзек всегда так делал, будто они были произведениями искусства, а не пигментным дефектом. У доктора нет веснушек. У него мягкие глаза, которые в уголках опущенные вниз, и два передних зуба, незначительно закрывающие друг друга. Он выглядит одновременно обычным и красивым. И если вы присмотритесь достаточно близко, то увидите, насколько интенсивны его черты. Каждая говорит с вами по-разному. Или, может быть, я просто писатель.

— Мы здесь не ради выкупа, — настаивает он. — Они хотят чего-то от нас.

— Что, например? — произношу я как раздражительный ребёнок. Поднимаю тыльную часть руки к губам и кусаю кожу на костяшках пальцев. — Никто ничего не хочет от меня, за исключением, может быть, большего количества историй.

Айзек поднимает брови. Мне приходит на ум Энни Уилкс и источники её психопатической влюбленности. Ни за что.

— Они не оставили мне печатную машинку, — уточняю я. — Или даже ручку и бумагу. Речь идёт не о моей писательской деятельности.

Мужчина не выглядит убеждённым. Я готова направить его в сторону карусели, особенно, если это означает, что он перестанет смотреть на меня так, будто у меня есть волшебный ключ, чтобы выбраться отсюда.

— Карусель — это жутко, — говорю я. Это всё, что нужно, чтобы подтолкнуть его разработку теорий. В пол уха слушаю его теории — нет, я их вообще не слушаю. Притворяюсь, что слушаю, а сама вместо этого считаю узлы в деревянных стенах. В конце концов, я слышу своё имя.

— Расскажи мне, как ты это помнишь, — призывает он меня.

Я качаю головой.

— Нет. Какой в этом толк?

Я не в настроении, чтобы вернуться к рассмотрению этих аспектов своей жизни. Они несут за собой другие вещи. Те, из-за которых, в конечном счёте, я очутилась на удобном диване психотерапевта.

— Хорошо. — На этот раз встаёт он. — Я собираюсь приготовить обед. Если ты собираешься оставаться здесь, запри люк.

На этот раз Айзек не остаётся проверить, заперлась ли я. Он рассеян. Я ненавижу его.

Мы едим в тишине. Он разморозил гамбургеры и открыл банку зелёных бобов. Доктор нормирует нашу еду. Я понимаю это. Играю с бобами и ем гамбургер с помощью вилки, разрезая его на куски. Айзек ест ножом и вилкой, нарезает одним, нанизывает другой. Я спросила его об этом один раз, и он сказал:

— Есть инструменты для всего. Я врач. И использую правильный инструмент для правильной цели.

Айзек злиться на меня. Я бросаю на него взгляд каждые несколько укусов, но взгляд доктора остаётся на его пище. Когда я заканчиваю, то встаю и несу свою тарелку к раковине. Мою и вытираю её. Кладу обратно в шкаф. Я стою за ним, пока он заканчивает свою трапезу, и смотрю на затылок Айзека. Вижу седину в его волосах, в основном на висках. Немного. В последний раз, когда я видела доктора, её там не было. Может быть, искусственное оплодотворение послужило причиной. Или его жена. Или хирургия. Я родилась с сединой, так что, кто знает? Когда он встаёт из-за стола, я быстро отворачиваюсь и занимаю себя тем, что протираю стойку. Протирание тряпкой и уборка кажутся глупыми. Я убираю дом своего похитителя. Это немного ощущается как предательство: жить в грязи или убрать свою тюрьму. Я должна была спалить её с лица земли. Заканчиваю вытирать своей тряпкой, складываю её и аккуратно вешаю на кран. Прежде чем пойти наверх, я хватаю в охапку несколько дров из дровяного шкафа. Мы почти сталкиваемся у подножия лестницы.

— Позволь мне отнести их для тебя.

Я усиливаю хватку на дровах.

— Разве ты не должен остаться, чтобы охранять дверь?

— Никто не придёт, Сенна. — Айзек выглядит почти грустно и пытается взять у меня дрова.

Я отвожу руки подальше от него.

— Ты не знаешь этого наверняка, — возражаю я. Он смотрит на мои веснушки.

— Тише, — говорит мягко он. — Они бы уже пришли к этому времени. Прошло четырнадцать дней.

Я качаю головой.

— Не может быть, что так много… — Я мысленно делаю подсчёты. Мы были здесь в течение… четырнадцати дней. Он прав. Четырнадцать. Боже мой. Где поисковые группы? Где полиция? Где мы? Но, самое главное, где этот человек, который притащил нас сюда? Отдаю свои дрова. Айзек слегка мне улыбается. Я следую за ним вверх по ступенькам и поднимаюсь по лестнице на чердак, чтобы он мог передать мне дрова.

— Спокойной ночи, Сенна.

Я оборачиваюсь на яркое солнце, льющееся через окно позади меня.

— Доброе утро, Айзек.

Мы в неизвестности.

Айзек сходит с ума. Почти каждый день, в течение нескольких часов, он вышагивает перед кухонным окном, всматриваясь в снег, будто тот с ним разговаривает. Кажется, словно он что-то видит, но там ничего нет — только белые холмы, находящиеся посреди белизны, раскинутые на белом и покрытые белым. Мы нигде и снег ни о чём не говорит. Я скрываюсь от него в своей спальне на чердаке и иногда, когда устаю от этого, лежу на полу в комнате с каруселью, смотря на лошадей. Он не заходит сюда, говоря, что это его пугает. Я стараюсь напевать песни, потому что так делал бы один из моих персонажей, но это заставляет меня чувствовать себя чокнутой.

Независимо от того, где нахожусь, я чувствую, что он пульсирует сквозь стены. Айзек всегда был интенсивным. Это то, что делает его хорошим врачом. Он пытается выяснить, почему мы здесь, почему никто не пришёл. Полагаю, я тоже должна думать об этом, но не могу сосредоточиться. Каждый раз, когда я начинаю задаваться вопросом, зачем кому-то так делать, начинается пульсирующая головная боль. Если я буду углубляться в свои мысли, то взорвусь. «Как грейпфрут в микроволновке», — думаю я.

Когда мы находимся в одной и той же комнате, его глаза давят на меня. Они давят как пальцы, впиваясь в мою плоть всё сильнее и сильнее, пока я не вырываюсь, сбегая в свой люк и прячась. Айзек больше не поднимется в мою комнату. Он начал спать в комнате, где я нашла его связанным, а не на диване. Это произошло после шести недельной отметки. Айзек просто перебрался туда однажды ночью и перестал охранять входную дверь.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, следуя за ним к кровати. Он снимает рубашку, и я быстро отвожу глаза.

— Иду спать.

Я в недоумении наблюдаю, как он отбрасывает свою рубашку в сторону.

— Что, если… что насчёт…?

— Никто не приходит, — произносит он, раскрывая простыни и забираясь в постель. Айзек не смотрит на меня. Интересно, он не хочет, чтобы я увидела что-то в его глазах?

Я не спорю с ним. Несу свои одеяла и нож вниз и сажусь на диван, уставившись на дверь. Айзек может позволить себе расслабиться, но я не собираюсь этого делать. Не собираюсь доверяться своей тюрьме. И уж точно, я не собираюсь принимать это как постоянство. Я готовлю чайник с кофе, хватаю немного вяленой говядины и приступаю к вахте. Когда он спускается вниз следующим утром и находит меня бодрствующей, то удивляется. Доктор приносит мне свежий кофе и тарелку овсянки, а затем отсылает спать.

— Доброе утро, Айзек.

— Спокойной ночи, Сенна.

Я не сплю. Могу безбожное количество времени находиться без сна. Вместо этого, я подтаскиваю стул к окну прямо над кухней и смотрю на снег вместе с ним.

Теперь, спустя неделю, я просыпаюсь с ясностью, острой и холодной, как снег за окном. Иногда, когда я пишу книгу, то ложусь спать с брешью в своей истории, которую не знаю, как исправить. Когда просыпаюсь, то у меня есть ответ. Это как если бы оно было там всё время, а мне просто нужен был правильный сон, чтобы найти ответ.

Я мгновенно поднимаюсь на ноги, распахиваю люк и босиком сбегаю вниз по лестнице, прежде чем достигаю последней ступени. Я скачу через две ступеньки за раз и торможу в дверях кухни. Айзек сидит за столом, обхватив голову руками. Его волосы торчат вверх, как если бы он всю ночь проводил по ним руками. Я наблюдаю, как под столом с кроличьей скоростью дёргается мужское колено. Он переживает семь стадий горя, по версии похищенного. Судя по его налитым кровью глазам, я бы сказала, что доктор находится на стадии «Принятия».

— Айзек.

Он смотрит на меня. Несмотря на моё желание знать, что он чувствует, я отвожу взгляд. Я давно потеряла привилегию знать его мысли. Мои ноги мёрзнут, я жалею, что не надела носки. Иду к окну и указываю на снег.

— Окна в этом доме, — говорю я, — все они выходят на одну сторону.

Туман в его глазах, кажется, немного рассеивается. Айзек отодвигается от стола и встаёт рядом со мной.

— Да… — говорит он. Конечно, доктор тоже это знал. Только потому, что я была в тумане, не означает, что и он был.

Он обросший, больше, чем я когда-либо видела. Отрываю глаза от него, и мы вместе смотрим на снег. Мы так близко, что достаточно протянуть мизинец, и я коснусь его руки.

— Что за домом? — спрашивает Айзек.

Между нами опускается тишина, прежде чем я произношу:

— Генератор…

— Ты думаешь?

— Да, думаю.

Мы смотрим друг на друга. У меня по рукам бегут мурашки.

— Он может заправлять его, — говорю я. — Думаю, что до тех пор, пока мы остаёмся здесь, он будет пополнять генератор. Если мы выясним код и выйдем, то потеряем электричество и замёрзнем.

Айзек надолго и глубоко задумывается над этим. Всё звучит логично. Для меня, по крайней мере.