Таррин Фишер – Испорченная кровь (ЛП) (страница 47)
Я рассказала ей, что пишу новую книгу. О Нике. Её это расстроило. Не так, как это демонстрирует нормальный человек, когда он недоволен. Даже не знаю, могу ли я точно определить, как поняла, что это расстроило Элгин. Может быть, её браслеты звенели немного больше в тот день, когда она делала заметки в своём жёлтом блокноте. Или, может быть, её рубиновые губы сжимались немного жёстче. Но я знала. Призналась ей, что испортила всё, но не была уверена как. Когда наша встреча подошла к концу, женщина схватила меня за руку.
— Сенна, — сказала она, — ты хочешь получить ещё один шанс, чтобы узнать истину?
— Истину? — повторила я её слова, и не была уверена, к чему врач клонит.
— Истину, которая сможет освободить тебя…
Её глаза напоминали два горящих уголька. Я сидела достаточно близко, чтобы почувствовать запах духов врача: экзотический, как мирра и жжёное дерево.
— Ничто не может меня освободить, Сапфира, — ответила я, в свою очередь. — Вот почему я пишу.
И повернулась, чтобы уйти. Я была на полпути к двери, когда она позвала меня по имени:
— Существует три вещи, которые скрыть невозможно: солнце, луна и истина.
Я слегка улыбнулась, пошла домой и забыла, что она сказала. После той встречи я за месяц закончила книгу. Всего тридцать дней, чтобы написать книгу. Тридцать дней, в течение которых я ни ела, ни спала и не делала что-либо вообще, а лишь стучала по клавиатуре. И после того, как книга оказалась закончена, а катарсис завершился, я больше не возобновляла наши с ней встречи. Из её офиса позвонили и оставили сообщение на моём телефоне. В конце концов, позвонила она сама и оставила сообщение. Но я с ней закончила.
— Существует три вещи, которые скрыть невозможно: солнце, луна и истина, — произношу я вслух, вороша память в своей голове. Вот откуда появилась эта идея? Заключить меня в этом месте, где долгое время были скрыты солнце и луна? Где также медленно, как просачивающаяся патока, я бы обнаружила сверчков истины в своём сердце?
Моя Смотрительница Зоопарка думала, что она своего рода моя спасительница. И что теперь? Я буду здесь одна голодать и замерзать? Какой в этом смысл? Я так ненавижу её. Хочу сказать ей, что её безумная игра не сработала, что я такая же, какой была всегда: разбитая, мрачная, со склонностью к саморазрушению. Кое-что приходит мне в голову, цитата Мартина Лютера Кинга. «
— Пошла ты, Сапфира! — кричу я.
В гневе я протягиваю руку и хватаюсь за забор.
Я плачу из-за того, что, как думала, должно произойти. Но ничего не происходит. И только сейчас замечаю, что не слышу гудения. Забор всё время издавал гул. Мои голосовые связки замёрзли, язык прилип к нёбу. Я двигаю языком и пытаюсь облизать губы. Но у меня во рту так сухо, что их нечем смочить. Отпускаю звенья цепи и смотрю через плечо на дом. Я оставила входную дверь открытой, она зияет тёмным пятном среди белизны снега. Не хочу возвращаться. Было бы умно пойти и одеть больше слоёв одежды. Больше носков. Прежде чем выйти, я накинула лишь одну из толстовок Айзека сверху того, во что уже была одета. Но воздух проникает через оба слоя, будто они сделаны из салфеток. Я иду обратно к дому, ковыляя на больной ноге. Одеваю больше одежды, рассовываю по карманам немного еды. Прежде чем выйти, я поднимаюсь по лестнице в карусельную комнату. Опустившись перед шкафом, ищу тот кусочек паззла, который избежал топки. Он там, в углу, покрыт пылью. Я кладу его в карман и в последний раз обхожу свою тюрьму.
Забор. Проталкиваю пальцы через проволоку и тянусь вверх. Покинув это место с Айзеком, Сапфира могла забыть снова, включить забор. Если она вернётся, я не хочу быть здесь. Я скорее умру от холода свободной в лесу, чем запертой за электрическим забором, где буду превращаться в кубик льда.
Сапоги Айзека большие. Я не могу поместить носок в восьмиугольники, которые составляют сетку забора. Я поскользнулась два раза, и мой подбородок врезался в металл как персонаж из мультфильмов Луни-Тюнс. Чувствую, как по шее стекает кровь. Я даже не пытаюсь её стереть. Я в отчаянии… маниакальном. Я хочу выйти. Взбираюсь на забор. Мои перчатки цепляются за торчащие куски стали. Когда они полностью рвутся, металл липнет к коже на моей ладони, разрывая нежную плоть. Я продолжаю подниматься. Вдоль верхней части забора, по всей длине, натянута колючая проволока. Я даже не чувствую шипы, когда хватаюсь за неё и перекидываю ногу. Мне удаётся перенести обе ноги и сохранить хрупкий баланс на внешней стороне забора. Колючая проволока прогибается под моим весом. Я теряю равновесие… и падаю.
Я чувствую свою мать в падении. Может быть, это потому, что я так близко к преисподней. Интересно, если моя мать умерла, увижу ли я её, когда умру. Обдумываю всё это за три секунды своего полёта к земле.
Я задыхаюсь. Чувствую, будто в мои лёгкие закачали весь существующий воздух, а затем в одно мгновение из меня всё выкачали. Сразу же ощупываю себя. Я с трудом дышу, но мои руки пробегаются по телу в поиске сломанных костей. Когда я уверена, что после
Поворачиваюсь к лесу, больная нога тонет в мягких насыпях снега. Слишком глубоко, чтобы вытащить её. Передо мной небольшая тропинка, проложенная среди деревьев, но я резко оборачиваюсь назад. До забора всего три метра, но это трудный путь. Я смотрю на него в последний раз. Ненавижу это место. Ненавижу этот дом. Но это место, где Айзек подарил мне любовь, не ожидая ничего взамен. Поэтому я не могу слишком сильно ненавидеть его.
И тогда я начинаю идти.
Я слышу рокот лопастей вертолета.
Мои глаза открываются. Мне приходиться использовать пальцы, чтобы веки не слипались, и даже тогда они продолжают закрываться.
Похоже, он приближается. Я должна встать, выйти наружу. Я уже снаружи. Под своими пальцами я чувствую снег. Поднимаю голову. Слишком много боли. Что с моей головой? Ах, да, я упала. Перелезая через забор.
Мне нужно выбраться на поляну. Туда, где они меня увидят. Но вокруг лишь деревья. Всё это время я шла. Я в гуще зарослей. Могу протянуть руку и прикоснуться к ближайшему стволу мизинцем. И я остановилась здесь, потому что думала, что здесь теплее? Возможно, я просто свалилась? Не помню. Но я слышу, как лопасти вертолёта разрезают воздух, но я должна сделать так, чтобы они меня увидели. Использую ближайший ствол дерева, чтобы встать на ноги. Спотыкаюсь, ковыляю в сторону, откуда пришла. На снегу я вижу свои следы. Место кажется знакомым. Там я вижу небо. Это дальше, чем я думала, и когда оказываюсь на месте и поднимаю голову,
Меня доставляют в ближайшую больницу в Анкоридже. Толпы журналистов новостных каналов уже ожидают снаружи. Я вижу вспышки, слышу хлопанье дверей и голоса, в то время как меня завозят на каталке в отдельную палату через чёрный вход. Медсёстры и врачи в форме цвета лосося бросаются ко мне. Я готова скатиться с каталки и скрыться. Здесь слишком много людей. Хочу сказать им, что я в порядке. Я профи в выживании. Нет необходимости в таком количестве медицинских работников или во всех этих анализах. Их лица серьёзны, они сосредоточены на моём спасении. Но на самом деле, спасать нечего.
Тем не менее, иглы пронзают мои руки снова и снова, пока они не немеют. Меня комфортно устраивают в вип-палате, и только капельница составляет мне компанию. Медсёстры спрашивают, как я себя чувствую, но я не знаю, что ответить. Знаю лишь, что моё сердце бьётся, и что мне больше не холодно. Они говорят, что я обезвожена, страдаю от недоедания. Мне хочется воскликнуть: «Да неужели!», но пока я не могу составить и слова. Через несколько часов меня кормят. Или пытаются. Простая пища, которую мой пустой желудок сможет переварить: хлеб и что-то белое и мягкое. Я отталкиваю еду в сторону и прошу кофе.