Таррин Фишер – Испорченная кровь (ЛП) (страница 42)
Но я не подводила Ника. Он подвёл меня. Любовь не гнётся, она остаётся и храбро противостоит ерунде. Как противостоял Айзек. И я зла на Айзека, потому что он такой. И я такая. Это нерационально.
Мы заканчиваем наш страничный проект, как мы его называем. В конце концов, у нас собираются четыре стопки и только три книги: моя, Ника и безымянная книга. Четвёртая является самой высокой и наиболее таинственной. Я складываю каждую из них с осторожностью, которая мне свойственна, выравнивая углы, пока ни одна из страниц не выглядывает из-за другой. Проблема заключается в том, что на этих страницах нет ничего. Каждая из них цвета слоновой кости. У меня мелькает мысль о том, что Смотритель Зоопарка хочет, чтобы я написала новую книгу, но Юл Бринер напоминает мне, что моя личная Энни Уилкс не оставила мне ручку (
«
Это символично, как картины, висевшие по всему дому — картины полых воробьёв и носителей смерти. Я смотрю на стопки бумаг, в то время как Айзек делает нам чай. Слышу звон ложки. Слышу, как она стучит по керамической чашке. Бормочу что-то книгам, разложенным вокруг меня, мои губы шевелятся в заклинании. Мы хоть и рассортировали их, но без номеров на страницах, они всё еще в хаосе. Как можно сложить по порядку книгу, которую вы никогда не читали? Или, может быть, в этом суть проекта. Может быть, я должна привнести свой собственный индивидуальный порядок в две книги, которые никогда не читала. В любом случае, я говорю им разобраться самим и поговорить со мной. Голоса были и всегда будут слишком пугающими, чтобы говорить так же громко, как и книги. Вот почему авторы пишут, чтобы передать что-то громкое чернилами. Чтобы выпустить мысли; чтобы тихие, безгласные чувства были услышаны. В этих страницах находятся мысли о том, что Смотритель Зоопарка хочет, чтобы я услышала. Не знаю почему, и мне всё равно, но мне нужно выбраться отсюда. Нужно вытащить отсюда Айзека.
— Хочешь ли ты иметь детей? — спрашивает он меня, пока несёт наш чай в гостиную. Я поражена хаотичности его вопроса. Мы не говорим о нормальных вещах. Наши разговоры в основном о выживании. Моя рука дрожит, когда я беру чашку. Кто может думать о детях в такой ситуации? Два друга, которые просто сидят и болтают о своих жизненных планах? Мне хочется сорвать с себя рубашку и напомнить ему, что он вырезал мою грудь. Напомнить, что мы заключённые. Люди в нашем затруднительном положении не говорят о возможности завести детей. Но всё-таки… потому, что спрашивает Айзек, и потому, что он так много сделал для меня, я позволяю своим мыслям обдумать то, что он сказал.
Как-то в аэропорту Хитроу я видела, как малышка закатила истерику. Старшая сестра забрала iPhone из рук маленькой девочки, когда та пригрозила бросить его на пол. Как и большинство детей, крошечная девочка, которая еле балансировала на ножках, только научившись ходить, выдала громкий, возмущённый ответ. Она завопила, упала на колени и издала ужасный пронзительно-прерывистый крик, который звучал подобно сирене скорой помощи. Он возрастал и падал в бурном крещендо, заставляя людей морщиться. Причитая, она опустилась на пол и лежала на спине лицом вверх, колени согнуты под ней. Я изумлённо наблюдала, как её руки дергаются, чередуя движения, чем-то похожие на плавание на спине и интерпретацию танца бабочки. Лицо исказилось в мучительной гримасе, рот издавал душераздирающие крики, как вдруг она вскочила на ноги и, смеясь, побежала в сторону фонтана в нескольких метрах от неё.
Насколько мне было известно, дети страдают биполярным расстройством. Они злые, непредсказуемые, эмоциональные, наделены голосами-сиренами скорой помощи, косичками, липкими руками и покрытыми остатками еды ртами, которые то улыбаются, то гневно изгибаются, и всё это происходит со скоростью вдоха. Нет, спасибо. Если бы я хотела трёх футового вояку в роли своего хозяина, то наняла бы для этого бешеную обезьяну.
— Нет, — отвечаю я.
Он делает большой глоток. Кивает.
— Я так не думаю.
Жду объяснения, почему он спрашивает, но доктор этого не делает. Через несколько минут до меня доходит —
— Как долго мы здесь? — спрашиваю я.
— Девять месяцев.
Мой мозговой кубик-рубик прокручивается. И мой гнев рассеивается.
Когда мы только оказались здесь, он сказал, что Дафни на восьмой неделе беременности.
— Она родила в срок, — говорю я твёрдо. Заставляю мозг найти подходящие слова, которые ему нужно услышать. — У вас здоровый ребёнок, который утешает её, являясь частью тебя, что осталась с ней.
Не знаю, успокаивает ли его, но это всё, что я могу сказать.
Он не двигается и не признаёт мои слова. Айзек страдает. Я встаю, слегка покачиваясь. Я должна что-то делать. Должна его покормить. Как он кормил меня, когда я страдала. Задерживаюсь в дверях, наблюдая, как плечи мужчины слегка поднимаются и опускаются, когда он дышит.
Это моя вина. Айзек не должен быть здесь. Я разрушила его жизнь. Я никогда не читала книгу Ника. Только те несколько глав, которые Айзек читал мне, сидя на краю моей больничной койки. Я не хотела знать, как закончилась история. Вот почему избегала её. Но теперь я это сделаю. У меня появилось желание узнать, как Ник закончил нашу историю. То, что он должен был рассказать о том, как всё между нами закончилось. Это была его история, которая заставила меня написать ответ, и затем застрять посреди грёбаного Южного полюса. С моим врачом. Который не должен быть здесь.
Я готовлю ужин. Трудно сосредоточиться на чём-либо, кроме дара, который оставил для меня Смотритель Зоопарка, но боль за Айзека перевешивает мою одержимость. Я открываю три банки овощей и отвариваю макароны в форме бабочек. Смешиваю всё вместе, добавив немного консервированного куриного бульона. И несу тарелки в гостиную. Мы не можем больше есть за столом, поэтому едим здесь. Я зову Айзека. Он спускается через минуту, но только толкает пищу по тарелке, накалывает овощи друг на друга зубцами вилки. Это то, что он чувствовал, когда смотрел, как я ускользаю в темноту? Хочу открыть ему рот и засунуть еду в горло. Заставить его жить. «
Я оставляю его тарелку с едой, положив её в холодильник, который не очень хорошо работает, так как Айзек снял резиновый уплотнитель, чтобы сделать педаль для своих барабанов.
Ковыляю до карусельной комнаты, используя новый костыль. В комнате пахнет затхлостью и ощущается слабый сладкий запах мочи. Пристально смотрю на чёрную лошадь. Ту, что разделяет со мной пронзённое сердце. Сегодня она выглядит злее. Я наклоняюсь к ней, положив голову ей на шею. Слегка касаюсь гривы. Моя рука тянется к стреле. Я сжимаю её в кулак, желая вырвать и положить конец нашим страданиям. Но больше желая избавить от них Айзека.
Мои веки дрожат, пока мозг распутывает головоломку. Почему я решила, что Смотритель Зоопарка мужчина? Совсем не обязательно. Издательство провело исследование моих читателей и, в основном, это женщины от тридцати до сорока лет. У меня есть читатели-мужчины. Я получаю от них электронные письма, но, чтобы зайти так далеко… я должна представить женщину. Но я этого не делаю. Я вижу мужчину. В любом случае, я в его голове. Он просто персонаж, кто-то, кого я не вижу, но знаю, как работает его ум, когда он играет со мной в игры. И чем дольше я здесь, тем больше его образ принимает форму. Это моя работа; то, что я делаю хорошо. Если я смогу понять его сюжет, то смогу перехитрить. Вызволить отсюда Айзека. Он должен увидеть своего ребёнка.
Возвращаюсь к книгам. Осматриваю каждую из них. Моя рука чуть задерживается над книгой «
Я читаю книгу. Без пронумерованных страниц я вынуждена читать вперемешку. Это как упасть спиной в сугроб, не зная как глубоко погрузишься. Моя жизнь всегда была заполнена порядком, пока меня не взяли и не поместили в это место, чтобы гнить. Это место хаос, и чтение без нумерации тоже хаос. Ненавижу это, и всё же слишком порабощена словами, чтобы отказаться.
Книга о девушке по имени Офелия. На первой странице, которую я прочла, и которая, в принципе, могла быть пятой или пятисотой, Офелия была вынуждена отдать своего недоношенного ребёнка на усыновление. Не из-за родителей, как в большинстве таких историй, а из-за деспотичного мужа шизофреника. Её муж — музыкант, который пишет то, что некие голоса говорят ему писать. Так что, когда голоса сказали ему избавиться от пяти фунтовой девочки, он принудил Офелию, угрожая жизни её и ребенка.