taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 51)

Горничная и впрямь — внушала. Высокая, стройная, с гибкой фигурой. Да и черты ее лица были больше европейские, чем негроидные. Одета молодая женщина была не в пример лучше прочих — прямо дама какая-то.

— Да она просто красавица! — признался шепотом Кид Паулю.

— А я тебе о чем… Но с гонором, разбаловал ее папашка!

Горничная прошла мимо них, лишь из вежливости кивнув Паулю. На Гюнтера она и вовсе не посмотрела.

Глава 22

Встреча была назначена на ферме самого Джозефа Пулавски. Чтобы быть хотя бы на три мили ближе к ферме десятника, Гюнтер, по предложению Пауля, отправился переночевать у Киршбаумов. Выезжать они запланировали следующим утром.

Киду была выделена гостевая комната, и он, осмотревшись в ней, пришел к выводу: хорошо, что перед выездом, пусть и наспех, но помылся в холодной мыльне, ибо постельное белье на кровати сверкало белизной. И вообще, в своей новой, добротной, но простой одежде, Кид здесь смотрелся как бедный родственник в гостях у богатых людей.

Пауль, сопроводивший его до комнаты, предупредил, что через час будет ужин, и чтобы Кид пока располагался, а он зайдет за ним позже.

«Х-м-м… Ладно, посмотрим, как живут местные богатеи-рабовладельцы. В тот раз мне показывали саму усадьбу, то есть все больше вне дома, а сейчас я внутри логова кровожадных дикси!».

Так подшучивая, он прошелся по комнате, поскрипывая сапогами. Пейзажик на стене, небольшие часы — на противоположной, массивный платяной шкаф, письменный стол со стулом, туалетный столик в углу у входа. А вот кровать… Да, кровать была просто шикарной! Этакий высокий траходром. Но в целом… В целом комната была довольно обезличенной, особого уюта в ней почему-то не чувствовалось. Желая попробовать мягкость кровати, он наклонился и надавил на матрас пару раз.

«Х-м-м… Неплохо!».

Неожиданно раздался негромкий стук в дверь, которая практически сразу отворилась, и в комнату вошла горничная. Та самая красавица негритянка.

«Мэгги? Да, точно — Мэгги!».

Едва взглянув на него, женщина прошла к туалетному столику, куда поставила кувшин с водой, небольшой тазик и рядом разместила стопку полотенец. По-прежнему игнорируя парня, «горняшка» подошла к кровати и молча поправила чуть сморщившееся покрывало.

— Мэгги… Тебя же Мэгги зовут, не так ли? — наклонив голову, предельно откровенным, оценивающим взглядом уставился он на красотку, — А тебя не учили, Мэгги, хотя бы здороваться? И так внезапно заходя в комнату к мужчине, ты можешь оказаться в щекотливой ситуации. Вдруг я переодевался бы?

Женщина чуть слышно фыркнула, но на него по-прежнему не глядела.

— Постой! — увидев, что она так и собирается, ничего не ответив, выйти, — Я к тебе обращаюсь и говорю: «Постой»! Вежливые люди, а тем более, слуги, должны повернуться к вопрошающему и поинтересоваться, что потребовалось гостю.

Женщина остановилась, повернулась к нему, но глядя в окно, спросила:

— Что угодно молодому господину?

Гюнтер демонстративно медленно обошел женщину, разглядывая ее.

— А ты и впрямь красива, Мэгги…

Серо-синее приталенное платье без каких-либо кринолинов показывало, что женщина стройна. А ее рост, равный росту самого Кида? Высокая, стройная. Кожа смуглая, шоколадного оттенка, ровная и чистая. Черные вьющиеся волосы уложены в прическу и закрыты забавным чепчиком. Белый кружевной воротник и такие же манжеты подчеркивали смуглость кожи. Тонкий и ровный носик, красиво очерченные, но слегка пухловатые губки, аккуратные ушки, выглядывающие из-под волос. Ровные, как будто ухоженные брови, длинные ресницы. Глаза светло-карие, с интересным медовым оттенком.

— Нет, я не прав! Ты не красива, Мэгги. Да, точно! Ты не красива, а очень красива. Хотел бы я иметь такую рабыню! — Кид намеренно провоцировал женщину, но добился лишь едва заметного движения губ и чуть-чуть приподнятой брови.

— Да, да… Иметь, во всех смыслах. Ты, наверное, и в постели горяча, не так ли?

Гюнтер подошел почти вплотную к ней и тщательно осмотрел лицо.

— А какие губки? Ах, божественно. А ты умеешь ими пользоваться, красавица? Я сейчас имею в виду французские ласки? Нет? Что же ты молчишь?

Еще раз оглядев Мэгги, поцокал языком, покачал головой:

— Хотел бы я тебя увидеть голой. Ни с чем не сравнимое зрелище, уверен.

— Молодой господин, вы что-то хотели, или я могу уйти. У меня много работы…

— А вот характер у тебя — не сахар, не так ли? — прищурился он, гладя ей в глаза, — Вот бы обротать такую кобылку. Как считаешь, сколько Киршбаумы попросят за тебя, если их попросить о продаже?

Наконец, он добился своего: губки женщины искривились, и с чуть слышным шипением она ответила:

— Боюс-сь, молодой господин, что у вас-с ничего не получитс-с-я, меня не продадут.

Гюнтер подчеркнуто грустно вздохнул, развел руками:

— Думаю, что ты права. Чтобы такую кобылку продавать, нужно вообще без головы быть.

Мэгги развернулась и бросила ему:

— Дождись ночи и сделай так…

А потом изобразила жест: сжатый ее кулачок покачался вверх-вниз. От неожиданности парень расхохотался:

— Да, Мэг… Наверное, я так и сделаю, вспоминая тебя. Только хочу предупредить, красотка… Земля круглая, даже не ожидаешь, где найдешь, где потеряешь. А вдруг тебе придется обратиться ко мне за помощью?

Когда женщина подходила к двери, та распахнулась и в комнату ворвался веселый Пауль:

— О! А ты, Кидди, уже познакомился с украшением нашего дома? Мэгги, он не обижал тебя?

И шлепнул уже выходящую женщину по заднице. Когда дверь закрылась, Киршбаум подмигнул Гюнтеру:

— Ну хороша же, да?

— Не то слово, дружище. Скажи честно: и как она? — Кид подмигнул Киршбауму.

Приятель самодовольно усмехнулся:

— Ты даже не представляешь, насколько хороша: горяча, нежна. Уж я заставил ее стонать от страсти!

— Но характер — дерьмо, да?

Пауль цыкнул:

— И опять ты прав. Я дважды был с нею, а после сучка ведет себя, как будто ничего не было и вновь относится ко мне так, что я себя чувствую десятилетним сопляком. Сука, одним словом!

— А с другими рабами общается?

— С другими рабами? Нет, Кид. Домашние слуги не общаются с прочими рабами. Ха! Они себя считают выше них. Хотя нет. Все же общаются, но так — нечасто. А вот Мэгги… Что-то не замечал. Но мы с тобой заболтались, пойдем, нас ждут к столу.

Когда они спустились в столовую, Гюнтер на секунду снова ощутил себя не в своей тарелке: он сразу и не обратил внимания, что Пауль переоделся и был сейчас в строгих черных брюках, сером сюртуке с белой сорочкой и повязанным на шею сером же галстуке. Под стать сыну был и Киршбаум-старший. А Кид — в том, в чем приехал, и в чем собирался в течение месяца бродить по округу. И пусть одежда еще не успела выпачкаться, и даже не сильно провоняла конским потом, но своим видом он разительно отличался от Киршбаумов.

«М-да… А другой одежды у меня и нет вовсе. И у нас дома я вполне бы соответствовал другим домочадцам!».

Добавило ему чувства неловкости и появление в столовой хозяйки, матери Пауля, Эльзы Киршбаум. Если папашу приятеля Гюнтер видел уже не раз и не два, даже уже в бытность в этом теле сновидца, то вот с матерью приятеля он встречался впервые. Да и до этого Кид, если и видел ее — то пару раз, не больше, когда с родными бывал в церкви Кристиансбурга.

Она была довольно дородная женщина лет пятидесяти. Высокая, что несколько скрывало ее полноту, с густой копной русых волос, уложенных в сложную прическу. Полное лицо еще сохраняло следы былой красоты, однако некая болезненность в нем просматривалась, да и непонятная гримаса нет-нет, да промелькивала на лице.

«Болеет она, что ли?».

Присмотревшись к женщине, довольно быстро Кид понял:

«Да у нее давление зашкаливает. Какой уж тут светский ужин!».

И труда снять приступ Гюнтер не видел, но как предложить свою помощь?

— Добрый вечер, Гюнтер. Добро пожаловать в наш дом. Как тебя разместили? Все ли хорошо? Это бывшая комната нашего среднего сына, Вильгельма. Ты, наверное, и не помнишь его: мальчик восемь лет назад уехал Новый Орлеан, решив попробовать себя в деле грузоперевозок. С тех пор и появлялся-то в родном доме лишь дважды, приезжал погостить, — морщась иногда, рассказала хозяйка.

Тем не менее они расселись за столом и принялись за еду. Поначалу молчали. И здесь Кид не мог отделаться от неловкости: за почти десять месяцев пребывания здесь ему впервые пришлось вспомнить, как действовать за столом ножом и вилкой. У Майеров с этим делом все обстояло куда проще. А здесь и вилки разные, и ложки — от большой до самой мелкой. Но все же Плехову доводилось в реальности бывать на различных приемах и ужинах, потому он справился, хоть поначалу и «тупил нипадецки». Хозяйка это явно заметила и признала:

— Тебе дали неплохое воспитание, Гюнтер. Поблагодари деда лишний раз за это.

Прислуживали им за столом двое: уже знакомая стерва Мэгги и толстушка, которая подавала блюда.

«Это ее Пауль назвал пятисотфутовой бочкой? Х-а-а… Он не так уж неправ. Хотя немного и сгустил краски. Роста негритянка и впрямь невеликого: метр пятьдесят, может, чуть больше, да и лишку в ней килограммов двадцать, как не больше. Но в целом…».

Повариха была явной, типичной негритянкой, стандартной и эталонной: курносый нос, большие пухлые губы, кудрявые черные волосы, прикрытые белым чепцом, весьма объемная грудь и еще более объемная задница. Лишь туго затянутый посредине фартук давал понять, что что-то вроде талии у нее все-таки есть.