taramans – Корнет (страница 98)

Кто-то негромко пробурчал, послышался звук удара, и «храпун» заткнулся.

«Вот! Уже другое дело! Теперь — тишина полная!».

Не успел подпоручик так подумать, как где-то громко пустили газы.

«Да что б вам! Как кони, честное слово! Ну как тут быть, а? Как при моей тонкой душевной конституции все это слышать-видеть-обонять? Нет… буду думать о Софье и Екатерине. Это куда как приятнее!».

И ведь ничего не ожидал подпоручик от визита этих красивых дам, но что-то где-то внутри ворочалось: «а вдруг?». Никакого «вдруг» не случилось, что и требовалось доказать, но… Как же приятно было с ними общаться! Прямо вот… млел Плещеев от общества рыжей и брюнетки. Млел! Ловил себя на мысли, что непроизвольно нет-нет, да улыбается. А чего улыбается? А и сам не ведает!

«Выглядел, наверное, я в это время — преглупо!».

Рассыпался, как говорится, мелким бесом перед красотками, мурлыкал им что-то, мурлыкал. Но ведь видно было, что им тоже — приятно такое обхождение!

«Все-таки — большая разница, когда ты общаешься с ними в обществе, а когда — вот так, почти наедине!».

Дамы тоже были… к-х-м-м… настроены весьма куртуазно. Даже — Катюша, которая поначалу смущалась, а потом-то — и ничего, вполне развеселилась, и нет-нет, да постреливала глазками, розовела щечками.

А Сонечка…

«В какие-то моменты казалось, что только присутствие подруги не дает Софье Павловне пасть… Да, пасть! В объятия гусара. Как тот камешек, который стоит так, что чуть тронь его… Да что там — тронь?! Дунь на него и покатиться, покатиться, увлекая за собой все большее количество собратьев и создавая этакую лавину, что сметет остатки разума у женщины, увлечет и похоронит под собой и самого гусара! Лавина чувств! М-да… А Сонечка-то… Похоже, натура весьма… Да, весьма увлекающаяся! Этакая штучка, что просто — огонь! А ее губки, что так блудливо изгибались в улыбке обещая… М-да… Многое обещая! И своими пушистыми длинными ресницами еще так — блым-блым-блым! И вот прямо — ах! Она тогда совсем уж напоминала мне ту лису из старого фильма. Вот просто — стопроцентное совпадение! Интересно, как еще она при такой блудливости так блюдет себя? Она же должна направо-налево себя раздаривать! А может это просто маска, а? Может быть такое? Вполне… А жаль, коли это — маска! С такой феминой бы — да в пучину греха!

Но — нет! Екатерина-то тоже штучка не менее знойная. Просто она другая, совсем другая! Но тоже, как улыбнется, как посмотрит карими, чуть масляными глазами… М-да! И из гусара — дух вон!

А уж как они на пару прелестно «троллили» подпоручика, а? Это же насколько сыгранный дуэт! Если бы там присутствовал именно Плещеев, а не Женя Плехов в его обличии — все, бери его за рупь двадцать, выкручивай ему мозги и руки, как тряпку, честное слово! Выкручивай и… делай с ним «что хошь!».

Да-да… Плещеев, Плещеев, а сам-то — хорош! Сознайся — отдался бы дамам всей душой и телом? Да отдался бы, чего там! Слаб, слаб и безволен ты, сновидец сраный, перед таким женским обаянием и не меньшим женским коварством. А они были коварны? Или — честны в эмоциях? Да, коварны, коварны, чего там! Играли они со мной, как… Как опытная куртизанка с юным гимназистом! Как кошка с маленьким мышонком. И ведь все что угодно готов был сделать, да?

Как там в фильме: «Имя, сестра! Скажи его имя!».

М-да… Рита Терехова-то — тоже… Ух!

Ладно… Чего-то ты разволновался, ваш-бродь, разошелся не на шутку! Спать надо. Послезавтра тебе местные черкесы покажут Кузькину мать. А ты тут — фемины, красавицы, фейерверк эмоций! Спи давай, ловелас занюханный!».

Глава 39

Дамы были несколько смущены. Как водится, Катя — побольше, а Соня — чуть менее. Плещеев сделал вид, что все в порядке и ничего такого не произошло. Ну ведь и правда — захотелось людям в отхожее место, чего тут, дело-то житейское.

«Х-м-м… а вот вопрос по отхожим местам как-то не раскрыт ни в фильмах, ни в книгах. Если только предметно в интернетах не шариться!».

Одним из самых первых дел, которые Плехов проделал, попав в этот сон: удалил на хрен из-под старой, тогдашней еще кровати ночную вазу. Нет, может быть так сейчас и принято у благородных, но… Как-то не по себе — отлил, а паче того — погадил, прикрыл крышкой и поставил назад под кровать? Ага… а само чувство дискомфорта от присутствия в непосредственной близости «этого»? Да и… Ну, воняет же!

Поэтому — на хрен, не переломятся ноги, двадцать-то метров пройти по двору, до сооруженного «скворечника». Внутри будки тоже все сделали по требованию тогда еще корнета: стульчак невысокий, крышкой прикрываемый, сиденье, выполненное из гнутой, толстой лозы, должным образом отшлифованное. Внутри стульчака — кадушка, которую Плещеев велел опоражнивать ежедневно. А еще — обдавать ее после этого горячей водой с хлоркой, благо последняя сейчас уже вполне известна. Что еще? А вытяжное отверстие в задней стенке помещения, под потолком. Вот! Такое вот прогрессорство в отдельно взятом сортирном вопросе.

В банях у того же Оганесяна уже вполне функционируют ватерклозеты, да и в доме графини все по уму сделано. Но это все — далеко не везде, очень далеко. Скорее уж — исключение из правил.

Что еще, чтобы не возвращаться к вопросу? Х-м-м… Отсутствие туалетной бумаги. М-да-с… Имеется такое неудобство. Но будучи человеком не совсем уж бедным, а, более того — культурным в какой-то мере, Плещеев заставил Некраса прикупить полотна простого, нетолстого, да нарезать небольшими кусками. Вот!

А потом… Потом Плещеев открыл для себя мусульманский обычай всего этого дела, даже чуток вник в него. К примеру, в качестве подтирки мусульманину положено использовать либо камень… Ну это уж вообще как-то… Либо — воду, приготовленную к употреблению в небольшом глиняном кувшине с длинным носиком и ручкой, называемом — кумган.

Нет, сам-то Плехов не раз бывал в разных там Турциях-Египтах, а потому новинкой для него это не стало. В тамошних туалетах, наряду с привычной туалетной бумагой повсеместно распространены эти кувшины. И даже нашел для себя это весьма удобным, хотя поначалу было непривычно. Руки только помой после процедуры и все. Но это и так понятно, да?

Так что — гордость, не гордость, но некое удовлетворение от собственного сортира Плещеев чувствовал. Ага…

Пригласил гостий в свой кабинет, дал им время осмотреться, что дамы и проделали с явно видимым любопытством.

— А у вас здесь уютно, Юрий Александрович! — с некоторым удивлением протянула Катюша, — Уютно, продумано, комфортно. И — чисто. Не ожидала!

«Ага. А ты думала тут берлога одиноко холостяка? Да еще и молодого. Типа — бардак, везде пустые бутылки разбросаны, детали дамских туалетов, грязное нижнее белье в ассортименте. Нет уж, я хоть и ленивый человек, но до наведения порядка все же дотошный. Тем более что все это горничная делает. Кстати, ей же, горничной этой, рожать уже вот-вот! Надо кого-то на замену найти!».

Дамы не торопясь разглядывали скромное обиталище подпоручика.

— Позвольте! А кто нарисовал все эти картины? — в очередной раз удивленно переглянулись красавицы.

— Ну уж, скажете тоже — картины! — несколько смущено шаркнул ножкой Юрий, — Так… почеркушки небрежные.

Некрас свой портрет уволок к себе в каморку, а наброски, разной степени завершенности, вставил в заказанные рамки и развесил по стенам, под руководством самого гусара.

«Даже стеклом закрыл, чтобы не пылились! Х-м-м… а стекло сейчас недешево, надо признать! Почему-то, как мне сказали, не катают еще стекло большими листами. И даже не знают, как это делать. Впрочем, я и сам не знаю!».

И в целом в комнате все получилось ничего себе — премиленько! На стене большой ковер с развешенными шашкой «горда» и кинжалом «базалай», пару пистолей трофейных еще из тех, что поантуражнее. Еще один ковер на полу. Картины по стенам…

Прищурившись, наставив на Плещеева пальчик, Екатерина Васильевна, протянула:

— Вот только не говорите нам, что и рисунки сии тоже вы написали! Еще один талант, да?

Юрий пожал плечами:

— Ну отчего же? Я и рисовал. Бывает, знаете ли… Когда задумаешься о чем-либо, или от безделья мучаешься. А рука сама начинает что-то выводить. Но как вы видите, рисунки сии только итальянским карандашом сделаны, с добавками серебряных. То есть, картинами это точно не назвать. Ведь картины же — масло, акварель или еще что. А это — баловство, не более того!

— Но ведь красиво же! — возразила Соня, — Да и пейзажи как узнаваемы, да, Катенька? И вот… Сценки эти — чудо как хороши!

Были среди пейзажей, несколько бытовых сценок: базар с несколькими торговцами и покупателями; артиллеристы на бастионе…

«Чего-то они тогда с орудием возились под руководством Грымова!».

Были еще сценки с горцами, бабы у Подкумка, пестрая отдыхающая публика у источников.

Софья погладила по тисненной лайковой коже, покрывающей мягкий диван — некую смесь из оттоманки и софы, а потом уселась, покачалась немного и откинулась на мягкую же, кожаную спинку:

— А здесь, значит, вы принимаете дам, жаждущих исцеления, не так ли?

«И бровку изогнула, как будто в невинном вопросе. А губки-то дрожат, дрожат в сдерживаемой улыбке!».

— И что… Прямо вот совсем нагими их лечите, или же все-таки возможно оставаться в неглиже? — продолжила допрос «лиса».

— Софья? — возмутилась, чуть покраснев, Катя, — Как ты можешь?