taramans – Корнет (страница 21)
— Так ты идешь ли? Или мне самому на себя поливать? — возмутился Плещеев.
— Да иду я, иду…, - шлепая старыми войлочными опорками, Некрас поплелся вслед за Юрием.
Разомлев после помывки, пусть и такой… в усеченном виде, напившись крепкого ароматного чая с медом, Плещеев задумался.
«А мне здесь становится интересно! Вот правда — интересно! И люди пока вроде бы вокруг все больше хорошие. Ладно, пусть будут — нормальные, пока не узнал их получше. Да и прочее…
Окружающая обстановка? Вполне. Чай вот — замечательный! Интересно, откуда они такой чай возят? В реальности такой я и не припомню.
Статус этого оболтуса я, надеюсь, подниму. Адреналина не хватает? Х-м-м… да вон — стоит только пару верст за пикеты выехать, столько адреналина можно «хапнуть», что просто — ой!
«Секаса» не хватает? Ну-у-у… дело наживное! Чуть врасту в действительность, там видно будет!
Что еще? Карьеру делать? Вот уж точно — нет желания.
Лермонтова переплюнуть путем якобы своих песен? Это — возможно. Но не цель, к этому я точно стремиться не буду. Да и какой он здесь, тот Лермонтов? Плещеев-то книги не особо жаловал, то есть стихов не читал. А ведь образование у парня по этим временам — куда как неплохое!
Живем? А как же!».
Пока не забылось за суетой, Юрий записал в блокнот все песни, которые он успел здесь исполнить. Было их еще мало, но — лиха беда начало! Чувствовал ли он угрызения за украденное творчество? Да вот еще! Что это вокруг него? Прошлое? Параллельный мир? Или просто — сон, который в голове самого сновидца?
«Это пусть у Зацепиной и у Владимира Семеновича голова болит! А мы — люди простые. Сновидцы мы!».
Почерк у Плещеева был красивый — ровный, разборчивый. Но и каллиграфическим его было не назвать — финтифлюшек разных украшательских хватало с избытком. Задумавшись, Юрий начал выводить всяческие «почеркушки» на листе блокнота. Потом очнулся, пригляделся с улыбкой — выходило неплохо. Рисовать Плещеев явно умел! Да и сам Плехов был неплохим рисовальщиком. Узнаваем был Некрас. Даже, казалось бы, характер ворчуна на небрежном рисунке чернилами проглядывал.
Вроде бы и задумался на пару минут, а несколько эскизов набросал.
«Это у меня, как у Пушкина — черновики во множестве содержат разнообразные рисунки!».
Спохватившись, Юрий расхохотался:
«Нашел с кем себя сравнивать! М-да… мания величия накрыла? Проще надо быть, проще!».
— Ваш-бродь! — отвлек его от дум Некрас, — Там эти… Казаки снова приехали. Вы сами выйдете, или мне их сюда пустить?
— Выйду…
Во дворе его дожидался Ефим с незнакомым молодым казачком.
— Здрав-жлам, ваш-бродь! — Ефим чуть обозначил строевую стойку, а казачок кинул руку к папахе.
— Спаси бог! И вам поздорову, казаки! С чем пожаловал, Ефим?
— Так это… как и говорено было, надо бы встренуться, по трофеям все обрешить. Старики, стал-быть, наши все сочли, поделили по обычаю. Деньгами… Это за горцев тех побитых… Родичи их выкупили, для погребения, знач… По обычаям ихним! За них — деньгами. А за прочее… Там вы сами должны смотреть, мож себе что возьмете.
Плещеев задумался на секунду:
— А где это все можно проделать?
— Так, вестимо, где — к нам приезжайте, в Кабардинку. Спросите, где Подшивалов двор — вам любой укажет! Встретим как положено. Да и старики наши хотят с вами поздоровкаться: вы ж… если посудить — всех нас от смерти спасли. Кабы не вы со своими пистолями, нас бы там распластали.
Плещеев немного смутился:
— Ладно, будет тебе! Нашли спасителя. Когда?
— Да завтрева к обеду и приезжайте. Вы как — верхами уже можете или, мабуть, коляску за вами отправить?
Юрий снова задумался, потом тряхнул головой:
— Сам доеду, не помираю же. Со мной денщик будет.
Ефим кивнул:
— То — понятно!
После отъезда казаков Плещеев задумался:
«Странно! Говор у них — практически чистый русский. Есть вкрапления диалекта, но совсем небольшие. А у нас же на Кубани — балачка, которую иногда понять сложно. На Дону — тоже свои «прихваты». Надо будет поспрошать, как так?
С одеждой вот тоже… Блин горелый! Надо что-то придумывать — в «парадке» везде и всюду не погарцуешь. В вицмундире — тоже. Гусарский мундир, по словам Некраса, здесь построить негде. Да и по цене это выйдет… как бы рубликов не сотня, а то и полторы! Там же все эти серебряные шнуры, позументы, «расшива» с «подшивой»! Поеду-ка я — по-партизански!».
Так для себя Плещеев определил привычку большинства «кавказцев» носить форму: кто во что горазд! Большая половина — попросту в горских нарядах. Остальные… Прибывших на Кавказ поперву оторопь брала: такого смешения разных предметов разных видов формы, пожалуй, нигде больше и не было!
«Форма номер восемь! Что украли, то и носим!».
На офицерах сплошь и рядом можно было увидеть куртки от вицмундиров или же сюртуки, которые только цветом напоминали цвета полков.
«А вот как — вицмундир, а на голове — папаха до того лохматая, что и глаз-то носителя не видно! Или же — белые парадные панталоны, куртка от вицмундира, а на голове — фуражка, а то и вовсе — башлык черкесский!».
Представить подобное на улицах столицы или же Москвы было дико! А здесь… «как за здрасти!». Понятно, что в случае приезда какой-либо персоны из царствующей династии или представителя военного министерства, да хоть бы и главнокомандующего всей кавказской линией — все это пряталось до лучших времен. На службу выходили офицеры, максимально укомплектованные уставными мундирами. Или — сборными, когда — «с миру по нитке!». Прочих же… Прочих — временно направляли на усиление руководства пикетов, шверпунктов, застав. С глаз — долой! В горы, в лес, в разъезды и патрули!
«На волю, в пампасы!».
Ситуация это была давнишняя. По рассказам старожилов, еще Ермолову военным министром Паскевичем ставилось в вину разгильдяйство в ношении форменного обмундирования как у офицеров, так и у нижних чинов.
Ну, у офицеров-то… Сложно воспринять, когда представители разных полков смотрелись как… пленные румыны.
«Попандопуло в Малиновке!».
Но у нижних чинов подчас и того не было. Лапти на ногах, опорки, а то и вовсе — босиком! Сапоги-то по здешним камням за сезон сгорали, а носить их полагалось — два года! Сносил, не уберег — покупай за свои! Ага, а где солдату взять пять рублей? Это — самый минимум самых замурзанных сапог из паршивой кожи!
Не просто так, выходя в поход на злобных горцев, солдаты шли в колоннах босиком и в нижних белых рубахах.
«Это вроде подавалось, как «командиры спасают людей от перегрева южным солнцем»! Да-да… верим! На рынках порой солдата можно узнать только по бритой наголо морде лица и бритому же затылку! И то — если это старослужащий или кто из унтеров, кто с усами, да с волосами подлиньше — уже хрен отличишь от хуторянина. У того и другого — лапти-опорки на ногах, рваный армяк или зипун на плечах, а картуз и вовсе неизвестной породы!».
Россия. Похоже, что во все времена, при любой власти, ситуация со снабжением армии не претерпевала изменений.
Потому Плещеев надел форменные рейтузы в ботики, венгерку с бранденбурами, на голову — фуражку. Хорошо, что хоть венгерка была в масть — черного цвета, с серебряными шнурами, а не какая-нибудь бордовая!
«Вид опереточного офицера! Никогда не мог понять, глядя советские оперетты, — что за форма у военных? Или лишь бы ярко и красиво? Цыгане, блин!».
В отличии от Плещеева, его денщик, старый гродненский гусар, был более тщателен. Мундир был хоть и потерт изрядно, но от уставного не отличался вовсе! Только вот высокой мохнатой шапки у Некраса не было — «моль сжевала!» — как пояснил денщик. Потому — фуражка-бескозырка на голове!
Приехали чинно, немного загодя, отвечая на приветствия всех встретившихся на улице бывшей станицы, а ныне пригорода Пятигорска. Встретил их у ворот все тот же Ефим, поклонился и пригласил во двор. Коня Плещеева и кобылу Некраса забрал и увел подскочивший казачонок.
«Племяш, Гаврюшкой звать!» — шепнул Ефим.
Двор был просторен. Справа сбоку виднелись постройки, уходящие за дом, слева от дома располагался небольшой садик с плодовыми деревьями и вкопанными лавками под ними. Сам дом был высок и изряден по размерам. Высокий, сложенный из камня, фундамент, саманные беленые стены, кровля из все того же камыша. По передней стороне дома шла широкая, открытая веранда.
«Х-м-м… изрядно живут казачки! В достатке!».
На веранде стояло несколько старых казаков. Все как положено: черкески с газырями, кинжалы на наборных поясах, небольшие ладные папахи, седые бороды и усы. У угла дома кучковалось трое-четверо казаков помладше. Тоже — приодетые!
«М-да… как тут себя вести? Поздороваться-то как? Драсти? Или хэллоу?».
Но в голове всплыло то ли виденное где-то в фильме, то ли читанное в какой-то книге…
Сняв фуражку, Плещеев чуть поклонился… все-таки он офицер, низко кланяться невместно!
— Здорово дневали, казаки! — вышло солидно, но и с уважением.
Вразнобой ответили старики, корнет искоса заметил, как облегченно выдохнул Ефим.
«Значит, не был он уверен, что молодой гусар с вежеством поздоровается!».
Один из стариков чуть спустился по ступеням, повел рукой в сторону веранды:
— Поздорову, ваше благородие! Прошу… Гостем будьте!