taramans – Каннут, отродье Севера (страница 70)
— Нет! Никогда у меня не было ничего общего с вами — тупыми, грязными дикарями!
— М-да… Чем же тебе так насолили наши родственники, что ты даже спустя столько лет не можешь спокойно говорить о них?
«А ведь кричать она не спешит. Видно, понимает, что это дело такое — палка о двух концах! И Зальм, наверное, ревнив, как сто мавров!».
В ответ на его вопрос Гудрун выругалась, скрипя зубами. Грубо, даже грязно выругалась на смеси общего и наречия северян. За прошедшее время память тела понемногу возвращалась к нему, в том числе и язык Севера.
— Ого! Такая красавица знает такие выражения? А говоришь, что ничего общего с нами у тебя нет! — усмехнулся парень.
— Что ты хочешь от меня? — приподняв верхнюю губу, за малым — не зарычав, прошипела Гудрун.
— Видишь ли, красавица… Я совершенно не помню родных. Я думал, что ты сможешь мне рассказать о них. Но вот теперь сомневаюсь в том, что ты скажешь мне что-то толковое.
— Про своих родных хочешь услышать? — выгнула брови дугой женщина, — А ты правда хочешь услышать о них из моих уст?
«М-да… все-таки она очень красивая баба! И даже эта ее злоба смотрится… притягательно, что ли? Эмоции-то какие сильные и честные?».
А вот то, что негромко говорила ему Гудрун, иногда переходя на шипение, а иногда — даже улыбаясь с удовольствием от высказываемых ею фраз, больше походило на ушат дерьма. Даже не так! Не ушат, а целую бочку дерьма, которую вылили на не ожидавшего такого напора и такой экспрессии Каннута. И парень с тревогой чувствовал сейчас, как по мере выливания на него этих нечистот, внутри него растет и ширится, захватывая все тело, темный, необузданный гнев.
— Заткнись! Заткнись, сука! — как будто со стороны он услышал свое собственное шипение, перерастающее в рычание.
— Нет! Ты хотел услышать, так вот и слушай! — Гудрун в азарте даже приподнялась выше, забыв, что сейчас она голая.
— Ар-р-р-х-х…
Плехов и сам не понял, как он смог так прыгнуть — со скамьи у стены прямо в лохань, откуда продолжала извергать площадную брань его вот эта самая якобы сестра. Оседлав ее сверху, не давая подняться, Каннут схватил ее за шею.
— И что? Убьешь меня? Да? А потом Зальм тебя распнет на воротах нашего замка! — улыбаясь, выплюнула она ему в лицо.
— Убить? Надо бы… Но я придумал кое-что получше, сука! Открой рот! Я сказал: открой рот! — взбешенный Каннут перехватил ее руки и прижал в краю бочки.
— Ты… скотина! Ты — настоящий Бьергсон! Сволочь! Дикарь! — билась женщина, пытаясь вырваться.
— Я сказал тебе… открой свой поганый рот! — Каннут рывком стянул с себя штаны и приподнялся, приблизившись к лицу женщины.
— Я… Я откушу тебе его! Только попробуй! — Гудрун вновь попыталась вырваться из его рук, но парень перекинул одну ногу поверх края бочки и прижал ее руки ногой.
— А вот так? — он, чуть изогнувшись, нащупал на ремне ножны и потянул из них кинжал, упер его острие в шею женщины, — Дернешься, вздумаешь кусаться — и я убью тебя! Подумай о своих детях. Младшему сколько? Пять? Совсем кроха… Остаться сиротой в таком малом возрасте! Открывай рот — я тебе сказал!
— Ты не посмеешь…
— Да-а-а? А ты смеешь так поливать дерьмом моих родных? Смеешь? Ну так чего ты ждешь от меня? От дикого, сумасшедшего Бьергсона? Открывай рот, я сказал. Не оставляй детей сиротами! Вот так… молодец! Наклони голову. Наклони голову, я тебе сказал! Ближе ко мне… Вот так! Все верно! Молодец! У тебя красивые губы, это видно всем. Но не все знают, что они еще мягкие и нежные!
Дергая бедрами, Каннут прикрыл глаза:
— Вот так-то лучше! И твой рот не изрыгает сейчас дерьмо, а занят совсем другим делом. Можешь еще язычком поработать. Ты слышишь меня, сука?!
Парень нависал над женщиной всем телом, когда услышал снизу булькающие звуки.
— Что? Ты что-то хочешь сказать? Опять будешь изливаться бранью?
Гудрун пытаясь отдышаться, захлебываясь воздухом, прохрипела:
— Сволочь! Я же задохнусь так…
— Да? Ладно, согласен. Разворачивайся…
Перехватив ее руки, помогая себе ногой, он рывком развернул женщину и повалил ее на край бочки.
— Стой так!
— Больно! Мне больно, скотина!
— Ладно. Встань повыше, обопрись на руки. Вот так!
Гудрун приподнялась, и Каннут с удовлетворением осмотрел ее красивую задницу с белой кожей.
— Хороша! Ох, как ты… хороша! Вот так! Во-о-т…
Женщина стояла на четвереньках, опустив голову на руки, вцепившиеся в бортик бочки. Плескалась вода, чуть слышно порыкивал от удовольствия «скотина и сволочь». А потом Кан с удивлением почувствовал, как Гудрун начала чуть подаваться ему навстречу. Сначала почти незаметно, но потом — все сильнее и сильнее. И вот она уже застонала, а потом и прикусила себе запястье. Парень поднажал.
— А-а-х-х…, - Гудрун обмякла, но буквально через несколько секунд встрепенулась:
— Не в меня! Не в меня, сволочь! У меня нет… а-а-х… амулета…
— Ну что же… Значит, сделаем так! — Кан чуть поправился.
— Что… Что ты делаешь?! Ай! Ты что…
— Зато не понесешь! Потерпи, это быстро…
Выдохнув, Каннут чуть слышно зарычал от удовольствия и, обмякнув, повалился на женщину. А та, ловко развернувшись, вцепилась ему в волосы, впилась взглядом в его глаза и вновь змеей прошипела:
— Ты что сделал, тварь?
Каннут подтянулся чуть выше и, не обращая внимания на боль в выдираемых ею волосах, взасос поцеловал ее.
«Действия методически верные!» — отметил Кан, почувствовав, как слабеет ее хватка в его шевелюру. А потом… Потом они просто целовались. И ее поцелуи были горячи.
— Ты — Бьергсон. Дикая, сумасшедшая тварь! Таких, как ты нужно убивать без жалости! — судорожно шептала она ему в ухо, но вот ее действия говорили о совершенно другом: ухватив его за «животное начало», женщина очень активно, безжалостно… к-х-м-м… приводила его в боеготовность.
— Ты груба. Лучше поласкай его губками…
— Хрен тебе! У меня горло болит! — мотнула она головой, — Пошли на лавку, здесь очень неудобно!
Глава 29
Вымотала баронесса Каннута. До капельки выдоила из него не то что всё желание, но и все возможности. Женщина была опытна, а еще — голодна, то есть — очень голодна! А потому, отринув в сторону всякое стеснение, мысли об инцесте и прочее…
«Коготок увяз — всей птичке пропасть!».
А здесь она вроде бы и не виновата. То есть — сначала-то было именно насилие, так что… Кто виновен? Каннут Бьергсон, конечно же! Ну а потом? А что потом? Потом уже…
«Сгорел сарай — гори и хата!».
Как в том анекдоте про монашку и разбойников. Ага, именно: «Спасибо тебе Господи! И без греха, и досыта!».
Их борьба на лавке в мыльне продолжалась довольно долго. Через некоторое время, когда первый напор Гудрун несколько поутих, она, чуть покачиваясь на нем, пытаясь восстановить дыхание, рыкнула куда-то в сторону:
— Сгинь, мерзавка!
Кан повернул голову и в щели приподнятого люка увидел испуганные глаза Лии. Дверка люка хлопнула…
— Хотя… нет! Стой! Пойди сюда! — громче крикнула Гудрун.
От люка в прачечную послышался сдавленный писк, и Лия несмело поднялась в мыльню.
Баронесса, выпрямившись и продолжая бесстыже покачиваться на парне, уставила на женщину палец:
— Ты ничего не видела, понятно?! Здесь никого не было. Ясно тебе, поганка?
«М-да… таким тоном хорошо молоко замораживать! Не замерзнет, так прокиснет в момент. Простокваша — тоже полезный продукт!».
Лия, отведя взгляд в сторону, несмело кивнула:
— Да, госпожа! Здесь никого, кроме нас, не было, и я ничего не видела!
— Вот так-то! Запомни! — довольная Гудрун наращивала темп движений, — А пока… смени воду в бочке. Мы потом обмоемся…