taramans – Дикси. Рейнджер (страница 8)
Гюнтер, одеваясь, почесал затылок, хмыкнул негромко:
— А что, так слышно было?
Валентайн усмехнулся:
— Ну, Йоне это не помешало спать как сурку. Не совсем уж слышно, но… Слышно!
Майер отметил с некоторым удивлением, что его чистое и отглаженное исподнее было аккуратно развешано на стуле. И верхняя одежда, тоже отглаженная, висела рядом.
«М-да… Когда она только успела? Половину ночи же… Надо еще ей немного подкинуть, что ли?».
Как оказалось, Гюнтер зря переживал, что вода в корыте остынет: служанка и не собиралась наполнять корыто до возвращения парня в номер. А вот когда он вернулся, то да, захлопотала вокруг него аки пчелка. Нимало не стесняясь негритянки, парень быстро разделся донага и залез в емкость.
«Кайф-то какой! И ведь не особо и грязный был — у Пулавски же помылся. Но за четыре дня успел изрядно пропотеть, а поэтому сейчас — нега и полнейший расслабон!».
Пока он отмачивался в горячей воде, Эмма утащила его одежду. Он даже задремал немного, пока не почувствовал на своих плечах руки женщины.
— Ах, масса… Вы еще такой молоденький, я даже стесняюсь немного. Давайте я вас обмою.
— Я же сказал тебе, Эмма — меня зовут Гюнтер. Но если ты считаешь меня совсем молоденьким, можешь звать меня Кидом.
Негритянка негромко захихикала:
— Но, масса, так не положено. Даже таких юных белых джентльменов нужно называть мистером.
— Эмма! Мы же сейчас здесь только вдвоем, не так ли? Называй меня — Кид, ну или Гюнтер.
— Хорошо… Кид.
Она была вполне умелой в этом деле — именно в помывке. Руки ее хоть и были довольно грубы, с отчетливо шершавой кожей на ладонях, но аккуратны и даже нежны. Как она сама объяснила: опыт в помывке детей, а их было у служанки двое.
— Ты замужем? — лениво поинтересовался Гюнтер.
— Да, масса… Извини, Кид. Да, замужем. Но мой муж уже больше года, как уехал в Ричмонд, ему по знакомству предложили работу на сталелитейном заводе. В письмах рассказывает, что и работа хорошая, и платят хорошо — аж двадцать пять долларов в месяц. А, как обещал мастер, если Том выучится и сдаст экзамен на какого-то… Не помню, как это называется. То платить уже будут почти сорок долларов! Представь, Кид — целых сорок долларов! Да не каждый белый поденщик столько зарабатывает!
— А он что — грамотный у тебя? Читать-писать умеет?
— Да, Кид. Он учился здесь, в приходской школе для свободных цветных. Я тоже училась, но только три года. А Том отучился целых пять лет!
«С какой гордостью она это сказала! М-да… И прямо какая-то совсем «святая простота»: сейчас меня «обслуживать» будет, и притом вот так бесхитростно рассказывает о детях и муже. И здесь ведь не идет речь о полной развращенности, просто для нее это — вполне естественно. Или просто дура? Так, что ли? Хрен поймешь!».
— Эмма, ты пока меня моешь, совсем замочишь и юбки, и блузку. Разденься.
Негритянка отошла за спину Кида и завозилась, продолжая бормотать что-то о смущении, и о том, что он совсем юный. Вернулась она, будучи в нижней юбке тонкого холста и такой же нижней рубахе. Одежда была уже изрядно вымокшей, и то и дело прилипала к телу женщины в разных местах.
— А почему полностью не разделась? Как потом мокрое будешь надевать? — и Кид совершенно бесстыжим образом, засунув руку служанке под юбку, повел ладонью от колена до… До самого верха.
«Какие крепкие у нее ножки, а? Прямо вот — не ухватить! Но полнота приятная такая, в самый раз!».
Эмма замерла, наклонившись над сидящим в корыте парнем, и даже чуть прикрыла глаза. Киду хотелось думать, что от удовольствия. Он последовательно обшарил обе ноги — снизу доверху, потом перешел на попу.
«Ух, какая у нее задница! Прямо — ух! Х-х-а-а… Забавно! Волосы на лобке скручены как каракуль, и волосы такие жесткие, что прямо вот — стальная проволока. Пусть тонкая, но проволока. Оп-с-с… А она-то — уже влажная!».
Гюнтер встал в корыте, прижал к себе женщину и, чуть помедлив, поцеловал в губы. Полные и очень чувственные губы. Эмма стояла, замерев, казалось, что даже дышать не смела.
«А почему я замер, прежде чем ее целовать? Задумался на секунду — пристойно ли это — целовать служанку, да еще и негритянку? Однако! Меня что — уже пропитала эта расовая чепуха? Х-м-м… Какая хрень, а?!».
Он продолжил целовать женщину, исследовал ее губы и снаружи, и изнутри. Перешел на шею, уделил внимание мочке уха.
— А-х-х… Масса… Ох, Кид… Не надо вот так-то. Непристойно это как-то, совсем неприлично. Нехорошо…
— Тебе разве не хорошо? — чуть отвлекся он.
— О-х-х… Мне-то очень хорошо, но вот… Так делать не следует: белому молодому мужчине пристало целовать в губы только белых девушек.
— Ерунда! Здесь только я и ты, и больше никого. И я не собираюсь ничего стесняться и хочу, чтобы ты тоже ничего не стеснялась. Разденься!
Чуть добавив требовательности в голос, Гюнтер заставил женщину раздеться. Вот только стоя перед ним, она не могла до конца определиться — что прикрывать руками? Лобок ли, с каракулем черных как смоль волос, или весьма немалые груди, что повисли этакими дыньками.
— Полезай в воду, обмойся! — приказал он.
Глядя, как несмело моется женщина, как подчеркнуто старается не встречаться с ним взглядом, Гюнтер, а точнее — Плехов, все соображал, нравится ли ему происходящее. Эмма была хорошо сложена, пусть и ростом не сильно удалась. Крепкое тело с немного тяжеловатым задом…
«Х-м-м… А вот не скажу, что мне это не нравится — вот этот крепкий и немаленький зад. Очень даже смачно выглядит, да и на ощупь — весьма! И запах от нее какой-то… Немного непривычный. Как и говорили мне более опытные в этом деле товарищи — там, в реальности, имевшие дело с негритянками или мулатками. Мускусный какой-то, что ли? Пряный и мускусный. От белых женщин так не пахнет, там запахи более нежные, но и не такие отчетливые. А здесь… Но — будоражит, будоражит, не буду отрицать!».
Кид обратил внимание, что Эмма все чаще стала поглядывать на него. Так, пряча взгляд, как будто украдкой…
«Ага! Так, у меня уже стоит, аж дымится. И стоит признать — комплексовать мне нет причины, размер вполне. Да уж, вполне!».
Улучив момент, когда женщина помылась и, переступив край корыта, встала на брошенную на пол простынь, он протянул руки и, положив их ей на плечи, чуть надавил. Эмма послушно опустилась на колени. Осталось только сделать шажок к ней, чтобы было поудобнее.
— Масса… Ой, Кидди! Кид… Я, признаюсь, не очень умела в этом…
— Ничего, ничего. Давай-ка попробуем! — и руки ей на голову.
Она мерно качала головой, иногда поднимала лицо, вглядывалась: все ли правильно, хорошо ли ему. Гюнтер успокаивающе улыбался, а сам все активнее подавался навстречу. И даже придержал ее за голову, когда…
«Вот! А то — «не умею, не умею!». Нормально справилась!».
Кид подмигнул, глядя в ожидающие глаза женщины:
— Ты молодец, Эмма. И губки твои такие мягкие, крупные, очень нежные… Мне было очень хорошо!
Кровать, несмотря на всю свою монументальность, и наличие нескольких подушек разного размера, большое толстое одеяло, несла в себе один, но весьма крупный недостаток: она была на удивление, просто дико скрипучей. Скрип ее резал уши, проникал в мозги, и, казалось бы, даже зубы заставлял ныть. Поэтому, расстелив то самое одеяло на полу, они расположились ближе к окну — оттуда и ночной свежестью тянуло вполне к месту.
Эмма была очень чувственна, податлива и растекалась в его руках, как кусок масла на жарком солнце. Порой он даже приостанавливался, сдерживал порывы: она вроде бы и дышать-то переставала в некоторые, особо активные с его стороны моменты. Но мозг весьма часто отказывал Гюнтеру: именно эта податливость, вкупе с тем самым пряным запахом тела, заставлял его забывать обо всем. Пару раз парень ловил себя на мысли, что вроде бы даже рычать начинал, вдалбливая роскошное тело служанки в сбившееся одеяло.
Угомонился он нескоро. Уже лениво поглаживая женщину, Кид, задремав, вполуха слушал ее шепот. Эмма все нахваливала его как любовника, горячо шептала, что чуть не умерла от наслаждения, что будет ждать и надеяться, что он когда-нибудь снова приедет в Абингдон. Потом, уже практически спящего, женщина заставила перейти на кровать и…
Когда она успела прибраться в комнате, когда ушла, Гюнтер не слышал.
Плеснув пару горстей воды в физиономию, утершись краем простыни, Кид, загрузившись седлом, сумками, оружием и прочим, спустился в зал. Индеец, видимо, уже позавтракав, сидел у полуоткрытой двери таверны и курил, глядя в предрассветный сумрак. Брюс, с усмешкой поглядывая на Гюнтера, усиленно опустошал большую сковороду, стоявшую перед ним. Джонсон попивал кофе, с интересом глядя на парня. Пулавски же сделал вид, что не заметил прихода подчиненного, курил трубку, уставившись в кружку с кофе перед собой.
Свалив все вещи в кучу в углу зала, Гюнтер уселся за стол и, дождавшись пока какой-то сонный паренек поставит перед ним сковороду яичницы с беконом, принялся набивать урчавший желудок.
«Х-м-м… Правильная такая яичница: шесть яиц, не меньше. Бекон нарезан не тонко и обжарен хорошо. Правильная еда. И хлеб под стать: еще теплый, ноздревато-ароматный!».
Запив съеденное большой кружкой крепкого сладкого кофе, Кид вышел на крыльцо таверны и закурил.
— Чего стоишь? Коней седлать пора! — проворчал Пулавски, проходя к конюшне.