taramans – Алагёз (страница 73)
— Но как же? — удивилась Екатерина Васильевна, — А это недомогание?
Юрий развел руками:
— Это просто возраст. Извините, но я не господь бог, здесь я бессилен.
Сама старушка проскрипела:
— Да, все старость, будь она неладна! Что уж тут поделать? Вы, голубчик, как девушки мои уедут, не сочтите за труд — навещайте меня хоть иногда. Скучно мне будет…
Подпоручик почувствовал явный укол совести: за всеми этими якобы сердечными мерехлюндиями и клубками проблем во взаимоотношениях с женщинами, он как-то упустил из внимания, что старуха-то в этом совсем ни при чем! И горячо заверил графиню, что при любой возможности будет наезжать, проведывать ее.
Потом Юрий все же повернулся к Софье, которая сидела на стуле рядом, тихо, как мышка.
— Я посмотрел и на вас, сударыня. У вас все благополучно. Наверное, я прежде ошибся, полагая начинающиеся проблемы с легкими. К моему удовольствию, могу заверить, что все в порядке — никакой чахотки и близко нет. Только не забывайте, что нужно больше гулять и дышать свежим воздухом. Нужно заставлять наши легкие работать! Застой в любых чреслах человека ни к чему хорошему не приводит, имейте это в виду. Так что прогулки при хорошей погоде — то, что нам всем крайне необходимо! Прогулки, активный отдых, хорошее питание, здоровый сон — залог здоровья и долголетия.
«Как ни банально, но это — так!».
Софья оживилась, улыбнулась и, покосившись на Амалию, спросила:
— Следующим летом я рассчитываю вернуться сюда. Не одна, а вывезти труппу своего театра — и на гастроли, и на отдых. Я надеюсь, вы не откажетесь меня принять?
Плещеев краем глаза видел, как скрыла усмешку Лазарева.
— Отчего же нет, Софья Павловна? Если я буду в городе, а не где-нибудь в горах, мы непременно встретимся!
А потом был концерт. Начала его именно Софья. Оказалось, что она разучила все песни, которые записала под диктовку Юрия, подобрала и записала ноты. И пела она замечательно!
«Ну так — певица же, да еще и с опытом. Не отнять, голос у нее — прекрасный. И интонирует она отменно, живет песней!».
Потом Плещеев с Софьей спели дуэтом. И пусть они ни разу не репетировали, но, опять же — опыт и опыт Софьи — она здорово ему подыгрывала, отступая на второй план, когда этого требовалось, и ни разу не «слажала», как это бы назвали в реальности. Раскраснелась щечками, оживилась, глазки заблестели!
— Юрий Александрович! А у вас есть что-то из нового? — «даже перестала коситься на Амалию!».
Х-м-м… У Плещеева было. Немного совсем — другие заботы одолевали в последнее время гусара! Но иногда почёркивал-пописывал в блокнот, изредка вспоминая песни из реальности. Те, что, как он полагал, могут «зайти» в это время.
Гусар провел пальцами по струнам, чуть задумался, вспоминая слова:
Оценивая реакцию слушателей на песню, Плещеев вновь немного попенял себе на все то же воровство, беззастенчивое и наглое.
«Я как тот «голубой воришка», Александр Яковлевич — все смущаюсь, все мучаюсь угрызениями совести, но продолжаю воровать. Уже давно пора махнуть на все эти рефлексии рукой, но вот что-то внутри не дает этого сделать. Видно, что-то от совести все же осталось. И это же неплохо, да?».
Юрий смотрел на Амалию, которая восприняла сначала все «на себя», но потом, когда он перевел взгляд на Катю, и та несколько зарделась, Лазарева чуть приподняла бровь. Удивленно. На Софью подпоручик старался не смотреть, но все же не сдержался:
Вот и Рыжая зарумянилась, блеснула ему благодарно глазками. А уж как посмотрела-то — прямо с таким обещанием, что у гусара дух перехватило.
«Однако! М-да-с-с-с… Но, к сожалению — нет. Им уезжать через неделю-другую, и закрутить роман в последнее мгновение — дурь несусветная. Ничего хорошего из этого не выйдет. Да и перед Амалией неохота представать форменным свинтусом! Так что… Может, потом, в будущем, в их следующий приезд?».
— Ах, какая хороша песня! — воскликнула графиня, — Замечательные стихи, Юрий Александрович! У меня просто нет слов!
Софочка, продолжая радовать подпоручика румянцем, спросила:
— Юрий Александрович! Я хотела вас попросить о разрешении отпечатать в Киеве сборник ваших произведений. Осмелилась их отредактировать и положить на ноты. Какое будет ваше мнение?
«Во как — сборник моих произведений! Расту, однако, скоро бронзоветь начну. Но что ответить? Да мне, в общем-то, не жалко!».
Неправильно поняв его заминку, Рыжая поторопилась объяснить:
— Обещаю всю выручку от продажи передать вам!
«Да какая там будет выручка?! Так — кошкины слезки. Где-то встречал, что сначала сборники стихов Пушкина печатались по пять тысяч экземпляров, и это считалось — очень много! Ну и какая в этом случае обещает быть выручка? Даже не смешно. Х-х-а-а… А ты, каналья, совсем оборзел — уже с Пушкиным себя сравниваешь?!».
— Знаете, Софья Павловна… Не думаю, что сей коммерческий проект будет успешным — как бы расходов не больше вышло. Так что — даже не думайте о таких пустяках. Но, если вдруг люди начнут покупать и петь — разве же это плохо? Мне, как я уже не раз говорил, сия известность ни к чему. У меня другая стезя!
«Вышло довольно высокопарно и… Пошло! Да уж… Лучше бы промолчал!».
— Тогда… Юрий Александрович! Может, вы в таком случае сможете передать мне ваш блокнот, куда вы записываете наброски? — попросила Софья, — Было бы проще разобрать все и начисто переписать, без ошибок.
«Э-э-э нет! Так дело не пойдет. Пулемета я вам… Точнее, блокнота я вам точно не дам! И не по причине жадности и общей пакостности характера. Просто там, в том блокноте… Надо как-то отвыкать от этой дурацкой привычки — чиркать в раздумьях всякое-разное! Там же такие почеркушки, что… Может стать очень стыдно! Вон, Амалия, личико веером прикрыла — она-то видела, что я там иногда изображаю. Там же не просто зарисовки, наброски. Там подчас такие картинки выходят, что… И ведь сжечь блокнот жалко! Кстати, Амалия там в большинстве случаев и изображена. Да-с… В разных позах и при различных занятиях, и с кучей ненужных деталей!».
Лазарева сначала возмущалась поведением сердечного друга и его рисунками, потом — смеялась, а потом… кошка распутная — даже позировать начала! И там даже не эротика, мать ее. Там матерое и забористое порно! Хентай отдыхает!
Плещеев почувствовал, что и сам краснеет мордой лица. Как-то невнятно, сбивчиво и растеряно Юрий принялся мямлить, что, дескать, там у него, в блокноте бардак и все исчиркано; что другой человек не поймет, что и где он написал; что он не хочет представать перед кем-либо в образе вот такого безалаберного человека.
Катюша, похоже, что-то поняла, потому как, посмотрев удивленно на подпоручика, успокоила подругу тем, что в подготовленном ими сборнике песен и так все понятно, что лучше представить материал и не получится.
Выручила всех опять бабка-графиня…
«Большой ей за сие рахмат!».
— А что еще есть, голубчик?
«Ф-у-у-х-х… Спасибо тебе, добрая старушка! Ну, Софочка, ну… До чего же дурацкое положение, а?!».
Гусар облегченно выдохнул, сделал пару глотков красного вина:
«Во-о-о-т… Другое дело! Вон как воодушевились-оживились!»
Подпоручик сделал паузу и…