Тара Конклин – Рабыня (страница 36)

Сквозь шум прорвался голос Оскара, и Лина увидела его в углу, спиной к стене, в окружении толпы поклонников. На нем был гладкий черный пиджак поверх белой футболки и темно-синие джинсы, борода аккуратно подстрижена, волосы блестели от какого-то геля. Он производил впечатление светской уверенности и раскованности. Справа от него стояла Натали, ее светлые волосы были высоко зачесаны, несколько выбившихся локонов падали на плечи. На ней было серебристое платье, сверкавшее, открывавшее ее стройные ноги. Глаза и лицо, казалось, тоже искрились в результате некоторого косметического волшебства. Рука Натали легла на плечо Оскара, он наклонился к ней и быстро, небрежно прижал губы к голой коже ее шеи.

Лина поймала взгляд Оскара через всю комнату, и он моментальным плавным движением отошел от Натали. Он начал двигаться к Лине, но на каждом шагу его останавливали доброжелатели, друзья и, наконец, критик в очках. С ним Оскар задержался и начал серьезно что-то говорить, размахивая руками, время от времени извиняясь и глядя на Лину. Она увидела, как рука Оскара поднялась и провела пальцем в воздухе по линии щеки Грейс, нарисованной на холсте, и этот жест был холодным и аналитическим, не имевшим ничего общего с Грейс, женщиной, которую он стремился увековечить, женщиной, которую он любил.

Лина отвернулась и вслепую шагнула в глубь галереи, не зная, куда она идет или что хочет увидеть. Она остановилась и подняла глаза. На стене перед ней висела большая, яркая картина маслом, с почти гротескными округленными фигурами. Женщина, изображенная со спины: стройные ноги, длинные темные волосы, платье, облегающее мягкие округлости тела – спина Грейс. Она стояла на старомодной сцене, над ней – свернутый полог, по краям картины рябил длинный темно-красный занавес. По обе стороны от женщины, тоже на сцене, сидели два гротескно округлых младенца, каждый крупнее женщины, каждый с мужским лицом: одно – с темными густыми бровями, другое – с пробивающейся щетиной, и оба покрыты складками жира и морщинами. И эти двое переросших детей взывали и тянулись к женщине, которая не обращала на них внимания.

Был ли один из этих детей Оскаром? Щетина, ясные, голубые, утонувшие в складках кожи глаза. Он пытался ухватить Грейс с выражением эгоистичного голода, хищно и жадно. И именно эта ужасная картина, в конце концов, уничтожила решимость Лины отнестись к новой Грейс спокойно и разумно. Вспышки гнева, которые Лина испытывала в детстве, теперь возвращались во всей красе. Почему все эти годы Оскар скрывал Грейс? Что случилось?

Опустив голову, Лина протолкнулась сквозь толпу и вышла за дверь галереи, возвращаясь на улицы, по которым она шла менее часа назад. В воздухе пахло сигаретами, мусором и вином, и живот Лины сжался в тугой узел, мешавший дышать.

В двух кварталах от метро ей показалось, что кто-то зовет ее по имени, но она не обернулась, и вдруг на ее плечо легла рука.

– Каролина Спэрроу?

Она обернулась. Это был критик, Портер Скейлз, тот, кто много лет назад написал об Оскаре резко отрицательный отзыв, тот, кто открывал своей лекцией выставку «Искусство и искусственность». Лина узнала его густые седые волосы, оплаченный круглогодичный загар, глубокую ямочку на подбородке.

– Каролина Спэрроу? – снова спросил Портер, пытаясь отдышаться, как будто он бежал. – Вы дочь Грейс Спэрроу?

– Да, – ответила Лина, удивленная, что ее так назвали. Она всегда была дочерью Оскара Спэрроу.

– Я так и думал. Вы очень похожи на нее. Меня зовут Портер, Портер Скейлз. Я хорошо знал вашу мать. Я восхищался ее искусством.

Лина оглядела его брюки, безупречную белую рубашку с открытым воротом, черный шнурок на шее, на котором висел маленький, изящно вырезанный кусок слоновой или чьей-то еще кости.

– Я знаю, кто вы, – кивнула Лина.

– Позвольте угостить вас кофе, – сказал Портер. – Или чем-нибудь покрепче.

Лина колебалась. Ее сердце все еще пульсировало сердитым адреналином, но остальная часть ее чувствовала себя израненной и уставшей, а одиночество могло только усилить это состояние. Рано утром она летит в Ричмонд, но до этого еще много часов. Лина кивнула.

– Покрепче, – сказала она.

Вслед за Портером она вошла в оказавшийся неподалеку небольшой ресторан с высокими потолками, почти пустой и освещенный мерцающими свечами-колоннами, стоявшими прямо на голых деревянных столах. Они заказали коктейли – ей «отвертку» с водкой, ему – «грязный мартини».

– Как вам выставка? – спросил Портер, ловко смахивая оливку с зубочистки в рот.

– Кошмар, – сказала Лина, удивляясь силе собственного голоса. – А вам?

– Ну, я вообще-то не обсуждаю выставки, на которые хожу. – Портер говорил быстро, как будто хотел поскорее сменить тему. – Но могу сказать вам, что эти картины заставили меня вспомнить вашу мать. – Он пристально посмотрел на Лину, вынуждая ее отвести взгляд. – Я был потрясен, увидев там вас, копию Грейс. Мне много лет ужасно ее не хватало. И сейчас тоже. – Лина вспомнила бумаги, которые она нашла в студии Оскара, набросок человека, который, как она поняла теперь, был Портером, только намного моложе, его волосы тогда были темнее и гуще, а лицо худее. «Портер, мой анти-O.», – написала Грейс. И эта картина: двое бородатых младенцев, вцепившихся в одну женщину. Тут Лина все поняла. Портер, Оскар, Грейс. От потрясения она ощутила мгновенную слабость и отвела взгляд, осознав, что Портер наблюдает за ней. Возможно, он думал, что она все знает, но нет, она не знала ничего. Расплавленный воск свечи внезапно пролился на стол, и Лина смотрела, как он стекает и начинает затвердевать. Эта фотография ее родителей в ресторане – единственная, на которой они были сняты вместе. Лина так хорошо знала эту фотографию, что она перестала быть для нее изображением и стала воспоминанием: обожающий взгляд матери, гордая улыбка отца. Тогда родители были так молоды, думала Лина; конечно же, были и другие. Портер, Мари, кто еще? Она удивляется, как ребенок – или как ханжа, или как кто-то еще, кем она не хотела быть. И все же это окончательное прощание с мыслью о прекрасном романе ее родителей заставило горло так сжаться, что Лина испугалась, что не сможет говорить. Она тяжело сглотнула. Она не думала, что сможет вот так сидеть и вести вежливый разговор с Портером – особенно с Портером. Лине хотелось уйти, но она осталась. Она никогда не знала никого из друзей Грейс, по крайней мере, никого, кто бы говорил с ней о матери, кого она могла бы расспросить. С освобождающей ясностью Лина понимала, что ей наконец представилась такая возможность.

– Откуда моя мама родом? – спросила Лина и схватила свой бокал, сдавив ладонью холодное стекло. Портер, казалось, удивился вопросу и наклонился вперед.

– Ваш отец мало рассказывал о ней?

– Ничего не рассказывал. Я ничего о ней не знаю, – сказала Лина прямо, не взывая к жалости; этого она хотела меньше всего.

– Что ж. Оскар был в отчаянии после ее смерти, это точно. И Грейс никогда не откровенничала о своем прошлом. Она мало об этом говорила. У нее было тяжелое детство, и она приехала в Нью-Йорк еще девочкой. Сбежала, скорее всего. Родом она, кажется, из Флориды. Откуда-то, где тепло. Простите, Каролина, не могу вспомнить.

– Пожалуйста, зовите меня Лина. Меня все так зовут. То есть все, кроме моего отца, – сказала она, оставляя Оскару эту небольшую привилегию.

Они разговаривали 1,6 часа, и вот что Портер рассказал Лине: Грейс любила яйца «бенедикт»; она обожала Аль Пачино; она готовила несъедобный мясной чили; глаза у нее были темно-карие, но, при определенном освещении или когда она улыбалась, они становились мшисто-зеленого оттенка; она слушала Ramones, The Velvet Underground, все крутые нью-йоркские группы семидесятых, а также, что нелогично, старых исполнителей в стиле кантри и вестерна, Пэтси Клайн и Джин Отри, песни которых всегда вызывали у нее слезы. Грейс умела вязать и сама мастерила себе свитера, вещи для малышки Лины, пару розовых пинеток, мягкое пушистое одеяло. Грейс любила Оскара, по-настоящему любила, но их отношения были непростыми, со ссорами и ревностью. У Грейс не было братьев и сестер, полагал Портер. Она никогда не говорила о своей семье или о месте, где она родилась. Грейс была, конечно, необычайно талантлива. Она писала в стиле гиперреализма, почти фотографическом, иногда искаженном, как могла исказить линза – рыбий глаз или широкий угол. Маленькие портреты, которые висели в комнате Лины, были задуманы как вопросы о природе семейных связей. Можете ли вы создать семью? Что такое кровь и что такое решение? Грейс работала над этим проектом перед самой смертью, сказал Портер. Она изобрела сложное генеалогическое древо, простирающееся далеко в прошлое, до «Мэйфлауэра», до воображаемых предков в Ирландии, Мексике, Кении.

– Вы знаете что-нибудь об аварии? – наконец спросила Лина после второго коктейля. Ресторан наполнялся; толпа вокруг них неуклонно росла в течение последнего часа и теперь гудела у Лины в ушах вместе с водкой.

Лина скрывала желание расспросить о смерти Грейс – слишком мрачно, слишком навязчиво, – но на самом деле именно это мучило ее больше всего.

– Авария? – переспросил Портер.

– В которой она погибла. Автокатастрофа.