Тара Конклин – Рабыня (страница 26)
• В книге «Поль Сезанн. Биография», на внутренней стороне обложки – маленький рисунок: нахмуренное лицо, под ним карандашом:
• Открытка на день рождения, черно-белая фотография маленькой забавной собачки и ног женщины в старомодных ботинках на шнуровке. Открытка гласила:
• В зеленой тетради с белой линованной бумагой:
• Записная книжка с твердой черной обложкой и кремовыми листами из плотной бумаги. Внутри – маленькие карандашные наброски лиц, выполненные в том же стиле и с теми же семейными надписями, что и висящие в комнате Лины.
И серия черновых набросков ребенка всего нескольких месяцев от роду, расплывчатые черты, как у всех младенцев, но Лина узнала себя, и у нее перехватило дыхание. Грейс под каждым написала просто:
На последней странице никаких картинок, только слова:
• Четыре отдельных листка, без дат, все исписаны аккуратным витиеватым почерком Грейс. На первом:
На втором:
На третьем:
И еще обрывок более длинного документа, последнее предложение не закончено:
Лина услышала звук, скрежет замка внизу, хлопанье входной двери и шаги отца в прихожей, движение грузного тела через гостиную на кухню. Лина поднялась со стула. Она не хотела, чтобы Оскар нашел ее здесь; это показалось бы вторжением. Она не должна была читать эти записки, они были написаны не для нее. Она быстро положила отдельные листки в альбом, привела в порядок книги на столе и вышла из студии. Шум внизу прекратился, и Лина молча, на цыпочках прошла в свою комнату. Там она прислонилась к двери; ей казалось, что у нее на голове чаша с водой и нужно двигаться осторожно, дышать медленно, иначе чаша съедет и рухнет на пол. «
Джозефина
Джозефина начала собирать обед – свиные колбаски, которые она закоптила на прошлой неделе, еда для Мистера, когда он вернется с полей. Мистер обедал дома, а остальные садились на корточки и ели прямо среди табачных кустов, еда едва успевала попасть им в рот, как они снова брались за работу.
Колбаски жарятся на сковородке, кукурузные лепешки пекутся на углях. Сегодня ночью Джозефине приснился Луис, его голос был хрипловатым и низким, но в нем слышались высокие ноты, как будто легкие взвизги, она хихикала, и Луис тоже улыбался, не в силах с ними бороться. Сколько времени прошло с того дня? Насколько он изменился? А она? Будет ли он смотреть на нее так же, как и тогда, с застенчивым удивлением?
Джозефина вытащила последние два початка летней кукурузы, маленькие и легкие.
Сейчас Натан работает в поле, с него льет пот, руки потрескавшиеся и изрезанные толстыми стеблями табака. Осталось еще несколько часов до того, как Джозефина сможет спуститься к хижинам, чтобы поговорить с ним о гробовщике и его дочери.
Джозефина очистила кукурузу, снимая зеленые листья и обнажая спрятанные под ними жемчужные зерна, некоторые уже начали сморщиваться и усыхать, ведь после сбора прошло много времени. От горшка поднялся пар, и она бросила в него початки; раздался всплеск, шипение выплеснувшейся на угли воды. Тут на Джозефину обрушились воспоминания о кукурузном початке в кармане передника. Она закрыла глаза.
В прошлый раз она убежала в середине лета, августовская ночь была липкой и душной, полная луна ярко освещала дорогу и поля. Джозефина ушла босиком, но сообразила прихватить с собой овсяную лепешку, украденную из кладовой, и початок кукурузы – в это время года их так много, что Миссис никогда не заметит, что пропал один. Початок кукурузы в кармане передника.
Джозефина пошла по главной дороге в город, не зная о регулярных патрулях, которые искали беглецов на этом пути. Чудом она ушла незамеченной, лишь раз скатившись с заросшего ежевикой берега, когда заметила вдалеке пыль, поднимаемую быстро приближающейся лошадью, и подумала, что от этого всадника-торопыги не следует ждать ничего хорошего. Белый человек проскакал мимо нее в вихре копыт и летящей из-под них грязи, гальки и земли, обсыпавших Джозефину, когда она, присев, спряталась в кустах. Она отряхнулась и продолжила идти, уверенная теперь, что уже близко, совсем близко к чему-то.
Но дорога продолжалась, окаймленная с обеих сторон волнующимися полями кукурузы, пшеницы и табака, и только щебет ночных сверчков напоминал, что на этой пустынной равнине есть другие живые существа. Джозефина дошла бы так до центра города, а скорее всего, попалась бы патрулям, но вдруг она услышала голос.
– Эй, девчушка! – Это был молодой мужской голос, почти женственный на высоких тонах, но хриплый, как будто его хозяин не привык разговаривать. Она повернула голову, прищурилась и увидела стоящего в поле парнишку примерно ее возраста. Он стоял без рубашки, с выпрямленной, напряженной спиной, на шее была деревянная колодка, руки были зажаты в отверстиях по бокам на высоте ушей. Вторая колодка удерживала его ноги над коленями; доска была такой широкой, что он не мог бы ни шагнуть, ни сесть, только держаться на ногах или упасть в высокую зеленую кукурузу. Он был изнурен жарой и солнцем, в спутанных волосах застряла грязь, на коже, где сбегал и высыхал пот, виднелись следы соли. Кисти рук висели, как чужие, пальцы распухли, кожа была пурпурной и воспаленной.
– Пойди сюда, девчушка. Почеши мне спину, пожалуйста. Зудит, как дьявол. Пожалуйста. – Джозефина огляделась вокруг – не следит ли кто за ней, но увидела только стебли да черную летучую мышь, порхающую на фоне серебряного неба.
Она, как могла, выполнила его просьбу: провела пальцем по его ободранной спине, на которой едва оставалась полоска кожи, и это, казалось, успокоило его. Ее палец стал липким от его крови, и она вытерла его об юбку. Паренек вздохнул.
– Ты сделала доброе дело для умирающего, – сказал он и рассмеялся. – Теперь можешь спать спокойно, отдыхать от забот. Тебя послали небеса. – Он улыбнулся; его рот был кладбищем темных дыр и серого камня.
– Что ты сделал? – прошептала Джозефина.
– Ничего. Ничего. Я ничего не сделал с тех пор, как родился, – сказал паренек и снова рассмеялся; громкий и хриплый смех закончился приступом кашля, его горло напряглось в колодке, а голова затряслась. – Шла бы ты дальше, – наконец сказал он и посмотрел на ее живот, круглый под фартуком. – Тут патрульщики шляются. Я уже видел их сегодня раза два или три. На меня им плевать, а за тобой погонятся, это уж точно.
– Я не знаю, куда идти, – сказала Джозефина. Это дошло до нее только сейчас, когда ее рука стала липкой от крови страдающего парнишки. Поле было открыто, обнажено, луна склонялась над ним, будто лицо, наблюдающее сверху. Джозефину охватил страх, во рту пересохло, ноги, на которых она только что твердо стояла, подкосились.
– Иди к гробовщику. К гробовщику и его дочери. До утра успеешь. Дойдешь до развилки на дороге, свернешь направо и увидишь его повозки. Там помогут. А теперь беги, беги, беги! Беги! Беги! – Парнишка начал кричать, его голос разносился по полю, по дороге и еще дальше.
Джозефина оставила паренька далеко позади, но его голос продолжал звучать в ее ушах, эхом отдаваясь на многие мили. По пути она шептала что-то успокаивающее парнишке, отбывающему наказание на кукурузном поле, заодно успокаивая ребенка у себя внутри. Девочка, Джозефина была в этом уверена; на ходу она чувствовала в животе движение, толчки маленьких локтей и коленей. Она продолжала шептать, поглаживая живот правой рукой, чтобы удержать ритм движения и заверить ребенка, что скоро они доберутся до сарая гробовщика, как сказал паренек. Там помогут; скоро они будут в безопасности. В лунном свете она была как на ладони, ее искривленная тень падала на дорогу. Бояться нечего, прошептала Джозефина пареньку на кукурузном поле и ребенку внутри нее, но ее голос дрожал.
Наступила ночь, небо затуманилось, луна исчезла, и Джозефина дошла до развилки дороги. «Поверни направо», – сказал ей парнишка, и Джозефина так и сделала, только один раз остановившись, чтобы оглянуться в серую темноту. В этот миг на дорогу упала капля дождя. Джозефина увидела темное пятно влаги, поднялся прохладный ветерок, остужающий пот на лице и руках. Джозефина поспешила вперед, быстро похлопав рукой по нижней части живота. Младенец больше не вертелся, он, наверное, заснул под ее ритмичный шаг. Ее босые ноги все быстрее двигались по камешкам и пыли.