Тара Изабелла Бертон – Украденное лицо (страница 3)
– Иголка с ниткой? – Лавиния глядит на Корделию.
– У меня в комнате, – отвечает Корделия.
– И вы можете его зашить?
– В смысле… если вы захотите.
– Если я захочу? – Лавиния подбирает юбки. –
– Не стоит, – говорит Луиза.
– Я знаю… знаю… вы, наверное, считаете меня посмешищем.
– Я не считаю вас посмешищем.
– Вы уверены?
Луиза не знает, каких слов ждет от нее Лавиния.
– В смысле…
Лавиния даже не ждет окончания фразы:
– Вы меня не осуждаете?
– Я вас не осуждаю.
– Вы
Луиза отвечает очень медленно:
– Да, я уверена.
– Ну, нас… Нас было-то всего ничего. Я, отец Ромилос и Гевин. Гевин – самовлюбленный социопат. Он как-то сам мне говорил. Чудеснейший на свете человек, но, строго говоря, самовлюбленный социопат. Так вот, мы решили посмотреть, можно ли проникнуть в Ботанический сад. И оказалось, что можно! Глядите!
Она показывает Луизе фотографию. Лавиния, православный священник и лысый мужчина в водолазке полулежат на живой изгороди.
– Отец Ромилос – это который в рясе, – поясняет она.
– А там в это время года даже есть какие-то цветы? – Возвращается Корделия со швейными принадлежностями. Она протягивает их Луизе.
– Больше всего на свете обожаю куда-нибудь проникать! Это так бодрит и оживляет – стать кем-то, кем тебе быть нельзя. Однажды мы попались, нам пришлось заплатить жуткий штраф в зоопарке при Центральном парке, но зато сколько всего! Ой, вот только не смотрите на меня так.
– Как?
Луиза пришивает кайму. Она даже глаз не поднимает.
– Как будто вы думаете, что я – полный ужас.
– Я так не думаю, – отвечает Луиза.
А думает она вот что:
«Лавиния ничего не боится».
– Я не упилась, понимаете? – говорит Лавиния. Она взмахивает волосами – своими длинными, жесткими, дивными волосами – и они падают на плечо Луизе. – Клянусь. Знаете, что сказал Бодлер?
Луиза делает на кайме очередной стежок.
– Бодлер сказал, что нужно упиваться. Вином. Поэзией. Добродетелью – чем понравится. Но упиваться.
– Винни упивается добродетелью, – замечает Корделия.
Лавиния фыркает.
– Это всего лишь просекко, – оправдывается она. – Даже Корди пьет просекко. Мама нас заставляет.
– Презираю алкоголь, – подмигивает Корделия Луизе, собирая с диванных подушек остатки перьев. – Это порок.
– Господи, вот вас она не
Она замечает пришитую Луизой на место кайму.
– Вы костюмер? У меня есть подруга-костюмер. Каждый год она сооружает для венецианского карнавала костюмы восемнадцатого века.
– Я не костюмер.
– Но шить же вы умеете.
Луиза пожимает плечами:
– Много кто шить умеет.
– Никто шить не умеет. А что еще вы умеете?
Этот вопрос застает Луизу врасплох.
– Не очень много.
– Не врите мне.
– Что?
– Вы особенная. У вас на лбу печать гения. Я ее разглядела – как только вас увидела. И вы… Вы тут с Корди дежурили, так ведь? Всю ночь. Вот
Луиза никакая не особенная. Она это знает. И мы это знаем. Ей просто нужны четыреста пятьдесят долларов.
– Вы актриса? Для актрисы вы достаточно красивая.
– Я не актриса. (Для актрисы Луиза недостаточно красивая.)
– Художница?
– Нет.
– Тогда вы писательница!
Луиза теряется.
Она теряется потому, что вообще-то нельзя называть себя писательницей, если не написала ничего, что бы кому-то понравилось, и тебя напечатали. Если ты даже не написала того, что тебе понравилось бы самой предложить кому-то для публикации. Если в Нью-Йорке слишком много писателей-неудачников, над которыми смеются. Но она теряется достаточно долго, прежде чем ответить «нет», чтобы Лавиния за это ухватилась.
– Я так и знала! – Она хлопает в ладоши. – Так и знала!
– Ну, в смысле…
– А что вы написали?
– Ну, знаете… немного. Всего-то пару рассказов и так, по мелочи.
– О чем они?
Теперь Луиза боится по-настоящему.
– Ой, понимаете… О Нью-Йорке. О девушках в Нью-Йорке. Что все пишут. Ерунда всякая.
– Не смешите меня! – Лавиния впивается горящими и сверкающими глазами. – Нью-Йорк – величайший в мире город! И,
Рука Лавинии так крепко сжимает ее запястья, Лавиния смотрит на нее так пристально и хлопает глазами так невинно, что Луиза не может заставить себя обмануть ее ожидания.