Тара Девитт – Лови момент (страница 14)
– Нет-нет, я не против… конечно, давайте съездим. Мне вполне удобно. Если удобно вам, – неуклюже добавляю я. – В смысле, если я вас не стесню.
Сейдж изгибает бровь, игриво ухмыляется.
– Что ж, рискнем.
Глава 9
В восемь утра, едва заслышав стук во входную дверь, ныряю в ванную и быстро оглядываю себя в зеркало. Увы, за ночь я не превратилась в неотразимую сирену. Какой была, такой и осталась. Пожалуй, раскраснелась чуть сильнее обычного… плюс добавилось неприятное волнение в животе.
– Войдите! – кричу в раскрытое окно, сквозь которое проникает утренний ветерок. – Я сейчас!
Здорово, что мне удалось завести дружбу с новым соседом, хотя обстоятельства нашего знакомства оказались далеки от идеала. Вчера на лугу он явно размышлял о чем-то неприятном; хорошо, что я заставила его отвлечься. Всякий раз, когда мы встречаемся, Фишера словно гнетут тяжелые мысли; наверняка ему нужна передышка. Я честно собиралась притвориться, будто не замечаю, как он лежит в траве, а потом увидела торчащий, словно акулий плавник, хвост Хромонога. Я медленно приблизилась, рассчитывая, что Фишер вот-вот встанет, однако обнаружила его пригвожденным к земле в тщетной попытке стряхнуть кота: подол рубашки задрался, на лице написано отчаяние. Ему всего-то требовалось приподняться, и сила тяжести выполнила бы задачу за него, но он так погряз в тревожных раздумьях, что не смог собраться с мыслями и принять верное решение. К тому же при каждой встрече мне чудится в нем нечто знакомое – загадка, которую не терпится разгадать.
Приходится признать: любопытство – моя слабость.
Вынимаю из сумки ключи и деньги, направляюсь к выходу, однако замираю на полпути: на кухне спиной ко мне стоит Фишер. Волнение перерождается в незнакомое необъяснимое чувство – робость и восхищение одновременно. Только вчера я наблюдала этого мужчину, барахтающегося, словно жук, посреди поля, но теперь, когда он задумчиво изучает мою подставку для яиц, кровь невольно приливает к щекам. Фишер делает пару шагов и оглядывает веранду. Внутренний жар становится еще сильнее.
Веранда совсем маленькая, зато полностью остекленная, включая потолок; раздвижные двери ведут на кухню, стеклянная – на улицу. В углу стоит разлапистое кресло горчичного цвета, принадлежавшее моему отцу. Рядом – мамин пуфик, заваленный книгами и блокнотами.
Иэн никогда не любил мою веранду. Зимой на ней холодно, летом жарко. Он не мог понять, зачем я устроила гостиную в столь тесном помещении, – места здесь хватает всего на пару человек. Его бесила полка, которую Эллис установил вдоль одного из окон; на ней громоздятся безделушки, комнатные растения, уродливые вазочки, сделанные из маленьких диско-шаров, старые жестянки из-под томатного соуса и прочие милые сердцу сувениры. Иэн ненавидит хлам, от растений заводятся мошки, и вообще: «Кому такое нужно рядом с кухней?» – говорил он. Наверное, веранда не нравилась ему по той же причине, что и я, – непрактичная и бестолковая. Он считал единственно верным решением переоборудовать ее в кладовку, и меня тоже хотел переделать во что-то более полезное и удобное.
– Вы готовы? – Откуда в моем голосе робкие нотки?
– Тут хорошо, – задумчиво произносит Фишер, по-прежнему оглядывая веранду.
– Ага, – хрипло отзываюсь я. Мне хочется рассказать ему, как здорово здесь по утрам, когда луг покрыт росой, как во время праздников запотевают стекла, когда собирается толпа народу, словно дом тоже радуется вместе с нами. Впрочем, не стоит; этот незнакомый человек приехал ненадолго, ни к чему расписывать достоинства моей веранды.
Молча садимся в грузовик. Завожу мотор.
– А что Инди сегодня делает? – Вроде безопасное начало беседы.
– Снова встречается с вашим племянником, – бурчит Фишер. Почему-то его угрюмый ответ вызывает у меня улыбку. Не могу представить, чтобы кто-то испытывал к Сэму какие-либо чувства помимо обожания.
– Так что случилось позапрошлой ночью? Они вернулись позже комендантского часа? Вы не объяснили.
Фишер неловко ерзает на сиденье.
– Я не установил для Инди время возвращения. Сам знаю, моя ошибка. – Похоже, когда дело касается племянницы, он с готовностью принимает вину на себя или подбирает для девочки оправдания, будто пытается защитить.
– Стесняюсь спросить, а почему сигналил гудок? – Выруливаю на дорогу. – Надеюсь, никого не защемило под рулем в момент задержания на месте преступления?
– Как ни странно, нет, – раздосадованно отвечает Фишер. – Это я давал им понять, что вынужден лицезреть проявления их страсти.
Невольно хихикаю.
– Вижу, вы находите ситуацию забавной, – ворчит он, но уголок его рта приподнимается в намеке на улыбку. – Господи, я в растерянности. Понятия не имею, что делать с этой девчонкой.
Вероятно, Фишер делится со мной вовсе не из доверия и не в поисках утешения. Всякий раз, как наши пути пересекаются, он оказывается в уязвимом положении – униженный и подавленный из-за случая с роботом-пылесосом, до истерики взбешенный, когда Инди вернулась домой слишком поздно, потом еще на лугу… От его признания у меня сжимается сердце.
– Если вам станет легче, – говорю я, – все родители, с кем мне довелось беседовать, чувствуют то же самое.
Фишер мычит нечто невразумительное, потом отворачивается к окну. Вдыхаю его запах – чистый и теплый, с мятными и древесными нотками.
Некоторое время спустя он прерывает мой одорологический анализ словами:
– Полагаю, все в городе уже в курсе про инцидент с пылесосом?
Строю рожицу, сдерживая смешок.
– Хотите, поделюсь своими постыдными историями, чтобы вы не чувствовали себя неловко?
– Боюсь, мне станет неловко вдвойне, – серьезно отвечает он, прожигая меня пристальным взглядом. – Но это весьма великодушно с вашей стороны.
Польщенная его обращением, невольно сбрасываю скорость и в кои-то веки еду медленнее разрешенного максимума.
– Ладно. В качестве предисловия поясню: моя мама умерла, когда мне было лет шесть, отца я потеряла в двенадцать. Меня растили трое братьев; Эллису, старшему, только исполнилось восемнадцать. – Воспоминания о хаосе тех лет вызывают ностальгическую улыбку. – Когда я начала… расцветать, то постеснялась сказать им, что мне нужен бюстгальтер. Однажды я нашла в комнате Мики мужской журнал… ну, знаете… где женщины с такими… наклейками на сосках. – Рисую пальцем крестик на груди. Заметив внимательный взгляд Фишера, густо краснею. – В общем, я… заклеила соски изолентой и случайно одну отодрала. Пришлось накладывать швы. – Боже, зачем я это сболтнула? Давай что-нибудь другое, быстро! – А, вот еще! Однажды в восьмом классе я отвечала вслух у доски и вместо «спекуляция» ляпнула «эякуляция». – Какое унижение! Замолчи немедленно! – Мои бывшие одноклассники до сих пор вспоминают эту историю. – БОЖЕ МОЙ! Поверить не могу! Неужели я действительно рассказала ему про соски и эякуляцию? – Откуда вы родом? – Поспешно перевожу разговор на другую тему. От волнения у меня вспотели ладони.
Фишер отвечает не сразу. Надо отдать должное, ему удается сохранять невозмутимый вид.
– Спасибо, что поделились, – наконец произносит он, однако с придыханием, словно с трудом сдерживает хохот. – Я родился в Нидерландах. Когда мне было два года, а сестре четыре, мы перебрались в США. Сейчас живу в Нью-Йорке.
– Значит, вы шеф-повар из Нью-Йорка, а к нам приехали на лето?
Он криво усмехается.
– Да, шеф-повар. Моя начальница купила здесь здание, в котором хочет разместить ресторан с обсерваторией. Она поручила мне разработать меню и проконсультировать по поводу планировки кухни.
– Обсерватория! Значит, вот что это такое!
Фишер с любопытством косится на меня.
– А вы о чем подумали?
Копирую выражение его лица.
– Терялась в догадках. Сами понимаете, на что эта конструкция похожа.
– На что же?
– Вот только не надо. Не заставляйте меня на протяжении одной поездки говорить о сосках, эякуляции и здании в форме эрегированного члена. Я и так сказала слишком много.
Фишер хохочет. Его смех будоражит даже сильнее, чем похвала моей веранде. Мне нравится, как он запрокидывает голову и хватается за грудь, будто хочет удержать приятное чувство.
– Вам полагаются дополнительные баллы за слово «эрегированный».
Шутливо кланяюсь и развожу руками.
Далее мы едем в доброжелательном молчании. Солнце наполовину скрыто за облаками, но небо скорее голубое, чем по-орегонски серое. Спунс в основном состоит из острых углов, однако сейчас находится в самой поре цветения; на раскинувшейся зелени мелькают яркие пятна люпинов и диких ирисов. Опускаю боковое стекло и подставляю ладонь напору воздуха. Заметив, как Фишер делает то же самое, не могу удержаться от радостного смеха.
На повороте открывается вид на старый город.
– Не хочу лезть в ваши дела, но раз я помогаю хозяевам дома в их отсутствие, мне известно, что вы здесь на все лето.
– Подозреваю, вам известно гораздо больше, Сейдж.
– Что вы имеете в виду? – осведомляюсь я с делано обиженным видом.
Фишер испускает тяжелый вздох.
– Значит, вы ничего обо мне не знаете? И Коалиция предпринимателей Спунса не строит козни у меня за спиной? – В его голосе слышится гневная нотка.
Не стоит отвечать резкостью на резкость. Лучше обратить все в шутку.
– Кажется, вы насмотрелись фильмов про жизнь в маленьких городках. В целом, конечно, киношники показывают нас верно, но клянусь…