Таня Стар – Визитёр из прошлого. Серия Фатум. Часть 2 (страница 2)

Эксперт открыл слева от себя шкафчик, заглянул внутрь, переставил пустые баночки и обнаружил в углу сухарик. Он поднёс его, хрустящий, к носу, вдохнул аромат и, насладившись хлебным духом, надкусил корочку крепкими, как у здорового жеребца, зубами. Хруст оглушил, слюна рекой хлынула к божественной еде, и вмиг растворила хлеб. Рецепторы взорвались сладким, кислым и горьким вкусом. В мозг хлынула информация о ржаном хлебе. Для голодного это были сладостные минуты, когда во рту таяли крошки ржаного хлеба. Смакуя, он догрыз сухарик и снова окунулся с головой в тетради.

До сих пор он не нашёл ни одного совпадения по почерку. Это радовало только в одном, что среди учеников преступник не нашёлся, и огорчало в другом, что расследование возможно пошло не тем путём.

Бросить проверку тетрадей и пустить работу в другое русло Потап не мог физически. Педантизм играл не последнюю роль и часто тормозил процесс расследования. Усердие мешало остановиться на полпути, потому что прежде следовало подтвердить вывод, а потом переходить к новому этапу.

Глаза слезились от сильного напряжения при использовании оптики. Он потёр их, снова прошёлся по кабинету, выглянул в окно, в котором виднелись сумерки. Стая птиц покинула парк и его окружила ночная тишина. Голод слегка утих и, не глядя на усталость и спустившуюся ночь, старший лейтенант продолжил графологическую экспертизу.

Вареники не давали покоя. Образ матери являлся, когда приходилось особенно трудно. Будучи глубоко религиозным человеком, мать блюла божьи законы и как ангел хранитель берегла сына, молясь о нем.

Потап в детстве разучил молитвы и до сих пор знал их на зубок. Ребёнком он не осознавал, кто такой Бог и твердо верил в то, что это его мать. Он любил мать и нуждался в её любви. Возложив на его хрупкие плечи чувство ответственности за младших детей, она неосознанно украла у него детство. Он всегда чувствовал себя старшим, ведь он почти всем им заменил отца, и его сестры и брат не смели ослушаться его, когда уже и сами были родителями.

Рядом с матерью Потап доселе ощущал себя маленьким ребёнком, и стал чувствовать её защиту с того момента, когда с тюрьмы вернулся отец.

Мать сильно любила главного своего помощника, была всю жизнь ему благодарна за помощь в спасении жизни ее детей. Она души в нём не чаяла и почитала, каждый раз, встречая сытным обедом, испытывая перед ним вину за изголодавшееся детство.

Хлопочущая у печки состарившаяся мать была неоспоримо прекрасной картиной семейного очага, у которого согревалось сердце, забывался холод, голод и отчаяние. Тяжёлое детство крепкой нитью привязало Потапа к семье и даже сейчас он, исподволь, контролировал жизнь всей родни, и всегда приходил на помощь.

Минула ночь кропотливой работы над исследованием многочисленных тетрадей. Почерк Мстителя не совпадал с образцом. Появилось весомое доказательство его невиновности. Хотя это можно и оспорить. Записку мог написать кто угодно по просьбе маньяка, хотя Потап думал, что это маловероятно.

Сначала он искал схожесть по общим признакам, характеризующую почерк в целом. Каждому человеку соответствовал свой темп и движение письма, размер и наклон, разгон и связность букв, а также сила нажима. Он почти заснул над стопками, но его внимание привлекла тетрадь, которую он открыл.

В нём заговорил любопытный исследователь. Несколько раз, сверив почерк в тетради и записке, он предположил максимальную схожесть и отложил тетрадь в отдельную стопку для более детального изучения. Стопка со схожими почерками не росла, но Потапу ещё предстояло проверить пару десятков тетрадей. К тому же взятые образцы почерков у преподавателей также стояли в очереди для экспертизы.

К концу работы у Потапа в стопке с похожим почерком лежало полдюжины тетрадей для детального исследования. Надо было в этой шестёрке выделить частные признаки – индивидуальность почерка.

Предмет по почерковедению он любил. Он с сокурсниками на лабораторных работах писали записки и правой и левой рукой, а затем перемешивали и устанавливали где чьи. Инстинкт охотника помогал со сто процентной уверенностью найти, даже заведомо изменённому письму, хозяина почерка.

Он взял предпоследнюю тетрадь положил под микроскоп и рассмотрел заглавное «Т». Сличая слова с образцом, Потап увидел структурно-геометрическую схожесть и идентичность динамических характеристик. Совпадала извилистость, право наклонность, высота строчных элементов и расстановка букв. Буква «Т» и особенность его написания не оставляли сомнений, что перед Потапом лежала тетрадь с почерком убийцы.

Потап, увлёкшись расследованием, провёл ночь в кабинете. Голод эпизодически напоминал о себе, заставляя его жадно пить воду. Это был не тот голод детства, когда внутри сводило живот, тряслись руки, дрожало тело, а перед глазами, расползаясь, плыла жизнь. Он в большей степени ощущал голод времени, которое таяло с каждым ударом сердца. На кону была жизнь детей, которые могли пострадать из-за его нерасторопности. Преступника надо успеть обезвредить. Помощи ждать не от кого. Шаг за шагом он приближался к завершению некоторого этапа расследования.

У Потапа забарабанило сердце от сходства почерков в тетради и записке.

Безусловно, что исследуемая писулька должна была содержать достаточный объем графических признаков, которые индивидуализировали исполнителя. Но и то, что Потап нарыл, привнесло уверенность, что он на правильном пути.

Потап вынул тетрадь из-под микроскопа, взглянул на её обложку и замер. На ней не значилась фамилия ученика. Он несколько раз пролистал её от начала и до конца, но так и не обнаружил фамилии и нумерации класса.

– Вот незадача! – он с отчаянием взлохматил ладонями волос. – Н-да. Лёгких путей не бывает.

Он повертел тетрадь, всматривался в содержимое страниц, качал головой и рассуждал:

– Иначе жизнь была бы слишком проста и неказиста.

Озадаченный неожиданным казусом Потап позвонил Борису.

Телефонный звонок растормошил, казалось, только что уснувшего Борьку. Он схватил трубку и крикнул:

– Старший оперуполномоченный Кабанов, слушает. Алле, – но в ответ, ни слова ни полслова. Борис потряс трубку, стукнул её о стену так, что она чуть не разлетелась вдребезги. Находясь в плену Морфея, он снова попытался вынырнуть в настоящее.

Очнувшись, он разлепил глаза и понял, что крепко спал. В руках трубки не оказалось. Борис с трудом сориентировался, где находится. В предрассветном мраке бородавчатый потолок ответил, что он дома, – в своей кровати. Одетый и в ботинках он лежал сверху покрывала и даже не вспомнил, как свалился замертво от бессонных ночей. Схватив трубку, висящую на телефонном кабеле, он все ещё не мог произнести ни слова. Не найдя как ответить что-нибудь вразумительное, он не членораздельно промычал:

– У-у-у.

Потап, услышав сонное мычание, перешёл к делу.

– Это я Потап. Включайся, ты мне нужен. Тут такое дело… – он замялся, ожидая ответа с противоположного конца, в надежде, что его поймут. – Возможно, я нашёл убийцу, но фортуна пока на его стороне. Тетрадь с его почерком не подписана. И теперь настало время для твоей работы, – он знал, что на другом конце Боря ловит каждый его шорох. – Я домой спать, а ты дуй в школу и выясни, чьи это письмена. Понял? Повтори.

– Есть! Товарищ старший лейтенант.

У Бориса сон как рукой сняло. Такой удачи он не ожидал. Он в доску разобьётся для Потапа и выяснит, кто сдал не подписанную тетрадь.

– Понял. Выхожу. Все сделаю в лучшем виде.

Борис через пять минут шагал по мокрому асфальту на работу. Так быстро он ещё ни разу не собирался, словно ошпаренный.

Утром небо разразилось молнией, вдали громыхал гром, голову поливало дождём, как из лейки. Поглощённый мыслями о работе, он бодро встретил рассвет, не замечая ни сырого холода, ни пара изо рта.

За последнее время у Бориса появилась, ему неведомая, черта характера, такая как многогранность, о которой он и не подозревал.

Его доброе от природы лицо мгновенно перевоплощалось в зависимости от того с кем он общался, и чего добивался. При встрече с друзьями оно светилось добротой, вселяло страх преступникам, выражало злость врагам, мог скрыть эмоции за маской безразличия, как талантливый мим.

Борис предпочитал проводить опросы сам, потому что наблюдательность, умение по мимике видеть невидимое, – досталась ему от природы, а его интуиция балансировала на грани ясновидения. Проще говоря, он задницей чуял ложь, и внутренним чутьём определял причастность человека к преступлению.

Карие глаза, как буравчики насквозь сканировали собеседников, которые с лёгкостью расставались с секретами, доверив их неоперившемуся и энергичному следователю. Гипнотизируя людей, он добивался признаний. Как ему это удавалось, он объяснить не мог.

Присущий, не в патологической форме, перфекционизм принимал ошибочность его собственных взглядов. Жизнь для Бориса была не только «чёрное и белое», он наслаждался радугой жизни, хотя некоторых оттенков, как дальтоник, не замечал. Работу оперуполномоченным он воспринимал в красном цвете. Она казалась ему хуже, чем есть на самом деле, раздражала как быка, но, сколько бы он не искал другую работу, более идеальную, то вряд ли бы нашёл. Он боролся с собственным я, даже при выборе девушек. Не каждая подходила под его суждение о любви – «либо все, либо ничего». Вероятнее всего Борис прожил бы жизнь в одиночестве, не найдя идеальных отношений, до тех пор пока не понял бы, что слово «достаточно» часто означает именно это.