Таня Мороз – Сборник рассказов ЛитО «Щеглы» (страница 13)
Кристина молчала. Но и не вешала трубку. Это давало Владу надежду.
Елена Станиславская
Окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Писала сценарии комиксов, статьи и рецензии для разных печатных и Интернет-изданий. На сегодняшний день являюсь автором и редактором журнала «COUTURE». Проза опубликована в журналах «Знамя», «Фантаскоп», «Избранные. Конкурс фантастики КВАЗАР» и др. В основном пишу в жанрах фантастика, фэнтези, мистика и янг-эдалт.
Люблю сильный дождь, смешных собак, долгие путешествия и мудреные метафоры. Предпочитаю кочевой образ жизни, в настоящее время живу в г. Бостон.
Буду рада отзывам! Электронная почта: stanel@yandex.ru. VK: https://vk.com/st_elena_13.
Три рассказа, написанных близнецами Толей и Тоней на исходе августа
Сегодня была «о».
Тоня погрызла карандашик, задумчиво глядя на потолок. Толя тоже посмотрел вверх, прислушался и сказал:
– Дождь кончился.
– Там паук, – заметила Тоня, указав карандашом в угол.
– Про паука – завтра. Пошли, дуреха.
– Побежали, дурачок.
Тоня пихнула брата, спрыгнула с кровати и понеслась по ступеням вниз – только тонкие косички замелькали. Бежать по чердачной лестнице – как бежать по гигантской ракушке. По кругу, по кругу, и вот уже на кухне.
– Да сколько ж вам говорить, оголтелые! – бабушка скинула с плеча вафельное полотенце и шлепнула Тоню по спине. – Лестница винтовая, загремите – костей ваших не соберу.
Тоня представила, как ее костяшки с приятным стуком рассыпаются по деревянному полу: черепок – сюда, коленная чашечка – туда. А бабушка, охая, ползает по кухне и подбирает. Тоня посмотрела на брата, и тот захихикал.
– Ну, садитесь за стол, кузнечики. На обед у нас каша. Но вы и так, наверно, унюхали, – говорила бабушка, раскладывая по тарелкам душистую пшенку с тыквой. – Да руки-то, руки-то помойте!
Бабушка красивая, как огородное пугало, но Толя с Тоней ей об этом не говорят. Знают: не поймет, обидится. А пугало-то, и правда, красивое. Худое, на нем длинное платье в цветастых заплатках, волосы у него соломенные, лицо коричневое, а на лице – широкая улыбка, синие пуговицы глаз и кругляши румянца. Словом, вылитая бабушка.
Брат с сестрой вымыли руки, и не просто так, а с мылом. Сели за стол. Взяли по ложке. Каша дымилась в тарелках, в ней таяло масло и медленно-медленно уходило на глубину. Вокруг масляного брусочка золотился нимб, как на бабушкиных иконках. Толя шмякнул по маслу ложкой – совсем ушло. Тоня заглянула к нему в тарелку и тоже шмякнула.
Бабушка села рядом. Правой рукой принялась мять левую. Ну понятно: сейчас скажет такое, чего слышать не хочется.
– Вечером Римма Родионовна придет.
Тоня скуксилась, Толя нахмурился.
– Ну-ну, вы мне тут не это, – грозно и в то же время робко, как она одна умела, сказала бабушка. – Сами знаете: скоро в школу. Хватит в хвосте-то плестись, надо исправляться. Вот еще стыдоба на мою голову: внуки – двоечники! А у Риммы Родионовны – ооопыт, знааания, – протянула, словно убаюкивая. – Она вон сколько лет в школе отработала. И маму вашу… – пресеклась. – Ну, в общем, человек проверенный. Старой закалки. И чего она вам не нравится?
Толя с Тоней сказали бы, чего. Да как такое скажешь. Забили рты кашей и жуют, на бабушку не смотрят.
– Ну! Надулись как мыши на крупу, – бабушка снова помяла руку, а потом задорно хлопнула ладонями по столу. – А я вам – вот что. Напеку сегодня сонливых блинов.
– Сопливых? – переспросил Толя.
Тоня прыснула – крупинки каши полетели во все стороны – и зажала рот руками.
– Толпешка ты, кузнечик. Сонливых! Это такие блины, которые едят поздно ночью и прямо в постели.
Ну что ж, за блины, которые едятся в постели, можно и Римму Родионовну потерпеть. Близнецы быстро проглотили кашу и шмыгнули за дверь.
Два дня без продыху лил дождь, будто хотел хорошенько отдраить все вокруг перед каким-то важным событием, а сегодня наконец выглянуло солнце. Самое время выбраться из норы и понюхать сырой и свежий мир: уже опустевшие грядки и кусты без ягоды, ничейное поле и речку, вода в которой после затяжного дождя, должно быть, стала еще мокрее. Речку Толе с Тоней хотелось повидать особенно, хоть и нельзя сказать, что они ее любили. Купаться ходили всего дюжину раз за лето и всегда с бабушкой или дедом.
Близнецы выскочили на крыльцо, вприпрыжку спустились по лестнице, перемахнули лужу и грянули:
– Дед, привет!
Дедушка не испугался: вот никогда его врасплох не застать. В большущих рукавицах, линялой тужурке и розовой Тониной панамке дед подрезал малину. Он забрался в самую гущу и чикал там секатором. Звук получался сочный, приятный, Толя с Тоней аж заслушались.
– О, выползли, достоевские фиговы! – выкрикнул дедушка. – На какую букву сегодня писать будете? Алфавит еще не кончился?
– Не кончился, – ответила Тоня. – Сегодня у нас «о».
– О! – важно повторил дед.
– И мы уже написали вообще-то, – дополнил Толя.
– А теперь чего, на речку побежите? Вы это, поаккуратнее там. Я сегодня ходил, вода из берегов вышла. Пляж затопило.
Близнецы кивнули. Конечно, вышла.
– Боты, боты-то наденьте, – вслед прокричал дедушка.
И бабушка, высунувшись из окна, весело спросила его, хотя сама все видела:
– Что, ускакали уже? Ну оголтелые! И боты не надели.
Какие там боты! Они будут только мешать. Близнецы скинули сандалики, рассовали их по карманам шорт и припустили по влажному прохладному полю. Трава и земля целовали им ноги, приветствуя их приход. А река встрече не то чтобы обрадовалась: приняла как должное. Буро-зеленая, прямо как Тонины-Толины глаза, она вечно была занята: деловито текла куда-то, не посвящая в свои планы и маршруты. Стоило спуститься с косогора на пляж, и ноги утонули в грязи. Плотненько так вошли, будто втянул кто-то. Чтобы не увязнуть сильнее, близнецы отступили. Толя хотел плюнуть в речку, но Тоня сжала его руку – остановила.
От воды пахло не так, как обычно. Не так, как два дня назад, до ливня. Теперь запах стоял незнакомый, густой и пьянящий. По коже от него бегали мурашки.
Когда вернулись домой, дед уже покончил с малиной. Он стоял у ворот и разговаривал с соседом, таким же старым, как сам дед, а может и старше. Звали соседа Митричем. Обычно дедушка с Митричем говорили либо о погоде, либо об огороде. А чаще всего о корове Кадушке, которую Митрич, судя по рассказам бабушки, любил больше покойной жены. Сосед частенько приносил молоко, а от денег отказывался: «Да на кой мне, в могилу унести? А это ж для детушек». Однако, вручив бидон, так просто Митрич не уходил. Брал не деньгами, а временем. Все рассказывал о корове, пока сам не уставал, а дед с бабушкой слушали. Отчего б не послушать одинокого Митрича, хоть какая-то благодарность за дареное молоко. А Митрич и рад. Рассказывает: Кадушка то, Кадушка се. И хихикает смущенно: мол, понимаю. Вы мне – о дочке, о внуках. А я вам – о корове. Самому смешно.
Вот только сейчас Митричу было не до смеха. Из беззубого рта вырывались всхлипы, мокрое заплаканное лицо сверкало на солнце, а побуревший нос напоминал сливу.
– У остановки… она… убежала, не знаю, как… вроде привязывал… и крови там, крови… – разобрали Толя и Тоня.
– Пойдем, погляжу, – недоверчиво выдохнул дед и, заметив близнецов, прикрикнул. – Так! Вы оба. Шасть в дом. И чтоб сегодня с участка ни ногой.
Дедушка решительно надвинул панамку, прихватил из сарая вилы и пошел за Митричем. Тот шатался и еле волочил ноги, как пьяный.
Дед вернулся в седьмом часу и сказал бабушке вполголоса: нету больше Кадушки. Задрали. Не то волк, не то медведь, не то кабан. Как тут разберешь, когда в жизни не видал укусов страшнее комариных. Дикие звери к поселку так близко никогда не подходили.
Толя с Тоней, даром что были на чердаке, в своей спаленке, все прекрасно услышали. Хуже, когда в соседней комнате сидишь, тогда бабушка с дедушкой чуть что переходят на шепот, особенно если говорят о маме. А чердак для них что-то вроде той комнатки на высоте, где висят колокола. Ну, в церкви. Кричи – тогда услышат. Вполголоса – значит шепотом. А шепот – молчание.
Хотя на самом деле все не так. На чердаке отлично слышат, о чем говорят внизу.
Тут как раз бабушка кликнула, чтобы спускались: Римма Родионовна пришла. Нехотя близнецы поплелись вниз. Ступенька за ступенькой, на одну – обеими ногами, и все равно лестница быстро кончилась.
Римма Родионовна едва доставала бабушке до плеча. Лицо бледное и заскорузлое, как засохшая серая грязь. Нос торчит утиным клювом. Глаза водянистые. А ноги расширяются книзу и плющатся, словно ласты. Жила Римма Родионовна в стороне от поселка, совсем рядом с речкой и, видать, большая вода долгие годы перекраивала внешность старухи на свой лад. А может Римма смолоду была такая, потому и поселилась поближе к реке.
– Здравствуйте, ребятушки. Я вот книжечки принесла, – голос у нее будто жиденький чаек, в который бухнули три ложки сахара. – Будем русский подтягивать. Диктантики писать.
– У нас с русским и без вас полный порядок, – пробормотал Толя.
Тут бабушка брови нахмурила да как шикнет.